дальше.
Василий все отмалчивался на мой вопрос: куда же девались остальные товарищи?
Наконец, обозлившись, [157] сказал: «Я просил их подождать тебя, а Леонид отругал
меня. Они пошли дальше, я остался ждать. Не мог тебя оставить одного...»
Наступило утро. Стоял крепкий морозец. Снег уже не шел. Мы таились от
людских глаз — опасались погони.
Где-то за полдень, когда мы с Василием шли по проселочной дороге, в северной
стороне услышали отдаленную расстоянием стрельбу. Остановились, прислушиваясь.
Неужели стреляли по ним, нашим товарищам? Их ведь больше, они заметнее. Мы
невольно ускорили шаг, увидев впереди лес. Там нас и застала ночь...
3
Незаметно в хату прокрался рассвет. Ворочалась и что-то шептала на своей
постели хозяйка. Дядька Михалко негромко похрапывал. Говорливый и дотошный, он
мне сразу понравился, как только повстречались с ним в заснеженном лесу.
Разошлись наши дороги с Василием Гуляевым. С тех пор, как мы нелепо
разлучились со своими товарищами, мой друг замкнулся в себе. Видно, переживал.
Наш путь лежал за Кременец. Мы прошли через Берестечко, Радехов, Лешнев, по
тем самым местам, где летом развернулось сражение наших механизированных
соединений с бронетанковыми частями фашистов. Видели пепелища сожженных
селений, остовы сгоревших фашистских и наших танков и бронемашин и по-другому
оценивали масштабы и ярость минувшей битвы.
Ближе к Тернопольщине все явственнее проглядывались людская бедность и
ужесточение оккупационного режима. Хоть добрые люди одели нас по-местному, все-
таки мы все чаще ощущали на себе любопытные, а иногда и злобные взгляды.
Однажды вечером оказались в большом селе. Надо было думать о ночлеге. Зашли
в хату. Хозяева оказались приветливыми. У них находились родственники или, может,
знакомые. Мужчина и женщина. Те рассудили: двоим в одной хате накладно, и с
ночлегом, и с питанием, пусть один пойдет с ними.
Я ушел, а Василий остался. Но едва уселись за стол, как в хату прибежал
мальчонка. Сорвал с головы шапку, быстро залепетал: