За болотом, на взгорье, совсем близко отсюда, из-за деревьев выглядывают крыши
домов. Там — небольшой хуторок. Видим, как оттуда к нам скачет на маленькой резвой
лошадке всадник. Узнаем в нем начальника артиллерии [123] полковника Кушнира. Еще
издали он кричит: «Что, лужу никак не одолеете?!» Но, подъехав, осмотрел одно
застрявшее орудие, другое, протянул: «Однако, черт возьми!..»
Тем временем танки усилили стрельбу. Они двинулись со своих мест, бьют с
коротких остановок. Глядя то на орудия, то на танки, Кушнир замечает: «Неужто никак
нельзя отразить наглецов?»
К нему подошел заляпанный грязью старший лейтенант Бабенко. Доложил:
— Ни одного снаряда, товарищ полковник!..
— Кроме аварийных, — добавил, подходя, Павел Побережный. — Может, ими
ударить напоследок?
Кушнир на мгновение опешил, но, собравшись с духом, резко и твердо
распорядился:
— Полковник Григорьев! Кончать артсистемы! Взорвать все к чер...
Он словно поперхнулся. Отвел взгляд, снял с головы фуражку и приложил к
глазам. Затем глухо спросил:
— Пыжи-то не затерялись?
Нет, их уже отыскали вместе с аварийными, запасными, на чрезвычайный случай,
снарядами. Вокруг плюхались и, разрываясь, вздымали болотную жижу немецкие
снаряды. Это как будто никого не тревожило. Сноровисто забили в дульные срезы
пыжи, зарядили орудия, отвели в стороны длинные шнуры. Прозвучала команда:
— Всем в укрытие!
— Нам не впервой, — угрюмо произнес Павел Побережный, взявшись за шнур.
Никто в суматохе не заметил, что лошадь Кушнира застряла в трясине, силилась и
никак не могла вытащить ноги. Оглушающе рванули взрывы. Гиблое болотное место
заволокло едким дымом. Когда он рассеялся, мы увидели искореженные тягачи и
орудия, их рвано обрубленные стволы. Павла Побережного отбросило далеко в сторону,
и он замертво раскинул руки и ноги у небольшого озерка. Лошадь Кушнира дергалась в
предсмертных конвульсиях. Сам полковник лежал рядом в разорванной на груди