прорывов, в самой гуще событий.
Из Любечи выступили вечером. Колонна вытянулась по узкой окраинной улочке, и
тягачи с орудиями выглядели громадинами среди крохотных домишек. Опять у
палисадов стояли жители, провожая нас опечаленно-тревожными взглядами. Их,
жителей, как видно, осталось совсем немного. Одни накануне ушли с толпами
беженцев, другие, забрав кое-какой скарб и уведя скотину, укрылись в окрестных лесах.
Политрук Ерусланов, заметив разговорчивую молодицу, пошутил: «На прощание,
красавица, может, к столу пригласишь?» Она скупо улыбнулась: «Позову вместе с
мужем. Як здоровеньки оба вернетесь!» [109]
Мимо прошел старик, ее отец или свекор. Придерживая винтовку, строго
проронил:
— Держись, дочка. Не задерживайся!
— Будь спокоен, тато, — бойко ответила она. — Все зроблю!
Уже стемнело, когда полк двинулся по проселочной дороге с километровыми
интервалами между дивизионами и скоро вышел в степь. Перед нами простиралось
огненное море горящих хлебов. Они перезрели, зерно наполовину осыпалось.
Жутко видеть, как полыхает хлебное поле! Теперь, в ночи, оно казалось куда
страшнее, чем было тогда, за Стырью, когда Ерусланов и Пожогин подожгли хлеб,
чтобы преградить дорогу вражеским танкам. Сейчас над огромным пространством
полыхающей пшеницы клубился черный дым и горячий пепел. Над пожарищем стаями
из края в край носилось встревоженное воронье.
— Светопреставление! — глухо проронил Козлихин.
— Народное бедствие, — отозвался политрук Ерусланов. — Но еще более
страшный огонь горит в сердцах наших людей. В нем сгинет враг!
— Смотрите, и местечко горит! — вскричал Еременко. — Не иначе, как та
Маринка действует. Я ей ведра с керосином к ферме подносил.
Мы одновременно оглянулись и увидели, как над Любечью стелется большое
багровое зарево. Теперь все вокруг горело, стреляло, ухало. Среди нас вдруг появился
капитан Цындрин.
— Здорово, соратники! — загремел его знакомый голос. — Мое артиллерийское