Мы с Сергеевым пришли в «Альфу» практически одновременно.
Гена был родом из «пятнашки» — пятнадцатого Главного Управления КГБ СССР, отвечавшего за спецобъекты и подземную Москву. Но он, как и я, не смог торчать под землёй.
Следующей ступенью для него был «Вымпел». Там Геннадия Сергеева знали как отличного бойца. В идеальной спортивной форме, блестящий стрелок, каратист. На все задания рвался первым. Но и там ему было тесно. Через год службы Сергеев пришёл к своему командиру и заявил:
— Я хочу перевестись в «Альфу». Что для этого нужно сделать?
Ветераны «Вымпела» рассказывали: он всегда бредил опасностями, настоящими операциями по освобождению заложников. Ему хотелось настоящего дела.
Помню, мы тренировались вместе, и я у него спросил:
— Ген, а почему ты так рвался в «Альфу»? «Вымпел» же — элитное подразделение?
— Лёша, в «Вымпеле» сплошная рутина, — ответил Сергеев. — Там нет боевой работы. А «альфовцы» участвуют в реальных боевых операциях, не вылезают из командировок. Вот это мужская работа. Поэтому и рвался, — добавил он.
Я сразу понял Гену. По сути, то же самое я сказал полковнику Савельеву в его кабинете в своё первое ночное дежурство.
Очень хорошо помню наш первый — и для меня, и для Гены — боевой вылет. Мы были на базе, когда прозвучала команда: «Летим на Северный Кавказ. На борт самолёта разрешили взять ровно шестнадцать человек, не больше». Пересчитали себя — нас семнадцать. Что делать? Решили тянуть жребий, кто лишний. Гена обрадовался, как ребёнок: вытянул бумажку без крестика. У меня — такая же. Крест достался бойцу, что без месяца в «Альфе». На глазах этого парня мы увидели слёзы.
Стали грузиться. Гена, деловой и собранный, упаковался быстрее всех. Все тридцать килограмм снаряжения были на нём уже через три минуты. Смотрим: и парнишка, который по жребию не должен лететь, стоит при полном параде. Мы с ребятами переглянулись и заулыбались: упёртый парень.
Наконец наш самолёт поднялся в небо.
— Слышишь, можешь уже вылезать, долго ещё бубликом сидеть будешь? — сказал Гена, постучав по люку.
Семнадцатый парнишка вылез, поправил каску, сверкнул глазами. Спрятали мы его в каком-то техническом отсеке, полетели все семнадцать.
«Альфовцы» своих не бросают. И тогда, в девяносто третьем, Сергеев не мог бросить своих. Просто не мог.
1993, 3–4 октября, ночь. Москва, Измайлово
Телефон зазвонил около одиннадцати.
До этого времени Лена не находила себе места. Пыталась заниматься какими-то делами, но всё валилось из рук. Включённый телевизор надрывался: оттуда по-прежнему орал Макашов, Руцкой, ещё какие-то люди. Что они кричали, было уже неважно.
Когда задребезжал звонок, Лена кинулась к трубке.
Это был муж. Он поинтересовался, как дела, и сказал:
— Вечером на улицу не выходите, к окнам не подходите.
На вопрос, где он находится, ответил:
— Не могу сказать. Когда вернусь, не знаю. Берегите себя.
Больше звонков не было.
На рассвете Лена сидела на кровати и смотрела на телефон. За ночь она успела его изучить — оттенок цвета корпуса, форму, каждую царапину. Телефон молчал.
По телевизору шла дурацкая утренняя программа. О Белом доме — ничего.
1993, 4 октября, раннее утро. Москва, Белый дом
Генерал Зайцев искал политическое решение.
Вообще-то командир антитеррористического подразделения политических решений искать не должен. Его дело — исполнять политические решения. Но сейчас решение нужно было принять ему.
Ситуация, в которой оказалось подразделение, называется «вилкой». Есть два варианта, ни один из которых неприемлем. Как говорил Сталин в таких случаях, «оба хуже».