Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда наступает время сна, требуются объединенные усилия Абдуллы и феноменального молодого человека, чтобы частично раздеть Мухаммеда Али Хана и перетащить его на кушетку с пола, при этом Хан обмяк, как тряпка и, кроме того он относительно грузный человек. Moonshi bashi, будучи человеком более низкого ранга и более высоких умственных способностей, не так беспомощен, как его официальный начальник, но отходя ко сну, он потешно кладет ноги на подушку, а голову на голый пол шатра, и упорно отказывается разрешить Абдулле либо переложить подушку, либо его самого.

Феноменальный молодой человек и я также отыскиваем кучу стеганых одеял для нас, Абдулла убирает лампу, опускает занавес над входом в палатку и удаляется.

Персы, представляющие шиитскую ветвь мусульманской религии, по многим причинам считают себя самыми святыми людьми на земле, гораздо более святыми, чем турки, которых они религиозно презирают как суннитов, недостойных даже развязывать шнурки на их ботинках. Коран строго предписывает им умеренное употребление опьяняющих напитков, однако некоторые персидские знатные люди употребляют ежедневно не менее кварты (чуть меньше литра) алкоголя. Когда их спрашивают, почему они используют его в столь не умеренных количествах, они отвечают: «Какая польза от того, чтобы пить арак, если не пьешь достаточно, чтобы стать пьяным и счастливым». Следуя этой блестящей идее, многие из них регулярно «пьют и веселятся» каждый вечер. Они также часто потребляют не менее пинты (около полу литра) перед каждым приемом пищи, чтобы создать ложный аппетит и почувствовать себя пьяными во время еды.

Утром moonshi bashi с солдатом охраны сопровождает меня на лошади в Хой, который находится всего в семи милях по совершенно ровной дороге. Грустно сказать, что moonshi bashi, кроме того, что он пристрастен по огненному напитку - дикому араку, является заядлым курильщиком опиума, и после вчерашней попойки на ужине и "удара трубкой" утром на завтрак, он не чувствует себя лихо в седло. Следовательно, я должен приспособиться к его темпу. Думаю, что это самые медленные семь миль, которые когда-либо проезжал по дороге велосипедист. Даже похоронная процессия живее и поспешнее добралась бы до зубчатых стен Хоя, но я ничем не мог ему помочь.

Всякий раз, когда я немного отважился выехать чуть вперед, мечтательный moonshi bashi смотрел на меня с легким укоризненным взглядом и заводил тоненьким осуждающим голосом песенку: «Кардаш... Кардаш»... что означало «если мы братья, почему ты хочешь покинуть меня?». Человеческая душа едва ли способна найти силы противостоять призыву, в котором нежность и упрек так красиво и гармонично смешаны, и это всегда возвращало меня к уровню его лошади.

Достигнув пригородов Хоя, откуда я отправляюсь дальше, я познакомился с новым для себя видом персидского ханжества.

Останавливаясь у фонтана, чтобы напиться воды, солдат готовится вылить воду из глиняной посуды в мои руки, предполагая, что это всего лишь указание на собственный метод питья перса, я обозначаю свое предпочтение пить из самого сосуда.

Солдат с призывом смотрит на moonshi bashi, который приказывает ему дать мне выпить, а затем приказывает разбить кувшин. Затем до моего непросвященного ума дошло, что я Ferenghi, и прежде, чем касаться своими неосвященными губами сосуда у общественного фонтана, мог бы подумать, что я осквернил его таким образом. И теперь сосуд непременно надо разбить, чтобы сыновья «истинного пророка» не могли невольно прикоснуться к нему и осквернить себя.

Moonshi bashi ведет меня в резиденцию некоего богатого гражданина за городскими стенами; этот человек, человек с мягким мурлыкающим голосом, сидит в комнате с парой сеюдов или потомков пророка; они наслаждаются большим ассорти из лучших, груш, персиков и желтых слив, которые я когда-либо видел.

Комната покрыта дорогими коврами, в которых ноги заметно тонут на каждом шагу. Стены и потолок художественно оштукатурены, а двери и окна голубые с витражами. Оставаясь под опекой moonshi bashi, я катаюсь по садовым дорожкам, показываю им велосипед, револьвер, карту Персии и т. д. Как и moonshi bashi, они очень интересуются картой, находя много удовольствия и восхищения, когда я указываю на расположение разных персидских городов, по-видимому, рассматривая мою способность делать это как доказательство превосходства ума и эрудиции.

Не путешествующие персы северных провинций считают Тегеран величайшим воплощением большого и важного города. Если есть место во всем мире больше и важнее, они считают, что это может быть только Стамбул.

Тот факт, что Стамбула нет на моей карте, в то время как есть Тегеран, они считают убедительным доказательством превосходства своей собственной столицы. Главная цель moonshi bashi сопровождать меня до сих пор состояла в том, чтобы представить меня вниманию «хойкима» хотя произношение немного отличается от хакима, я приписываю это местному диалекту и полагаю, что этот персонаж — какой-то доктор, который, возможно, закончив медицинский колледж во Франции, по мнению moonshi bashi, сможет поговорить со мной. После того, как мы съели фрукты и чай, мы продолжаем путь к ближайшим воротам самого города, где Хой окружен рвом и защитной стеной.

Придя к большой ограде, мой проводник отправляет письмо и вскоре после этого передает меня неким солдатам, которые немедленно проводят меня в присутствии - не доктора, а Али Хана, губернатора города, офицера, кто здесь обладает званием "хойким".

Губернатор оказывается человеком высокого интеллекта. Некоторое время назад он был послом Персии во Франции и довольно хорошо понимает французский. Следовательно, нам удается вполне сносно понимать друг друга.

Хотя он никогда раньше не видел велосипед, его знание механической изобретательности Ференги заставляет его относиться к нему с большим интеллектом, чем не путешествовавший туземец, и лучше понимать мое путешествие и его цель. При поддержке дюжины mollah (священников) и чиновников в развевающихся платьях, с окрашенными хной бородами и ногтями, губернатор совершает официальные дела, и он приглашает меня войти в зал заседаний и присесть. Через несколько минут объявляется полуденный обед. Губернатор приглашает меня пообедать с ними, а затем ведет в столовую, сопровождаемый его советниками, которые выстраиваются в очередь позади него в соответствии с их рангом. Столовая - большой просторный апартамент, выходящий в обширный сад; щедрые блюда выкладываются на желтые клетчатые скатерти на ковровом покрытии. Губернатор приседает со скрещенными ногами на одном конце, величественно выглядящие мудрецы в струящихся одеждах распределяются вдоль каждой стороны в таком же положении, с большой торжественностью и проявлением достоинства. они - по крайней мере, мне так кажется - явно не обрадованы возможностью отобедать с неверным ференги.

Губернатор, будучи гораздо более просвещенным и, следовательно, менее фанатичным персонажем, выглядит несколько смущенным, словно ищет какое-то место, где он мог бы разместить меня в достаточно почетном месте, но не оскорбляя предрассудков своих ханжей — советников. Заметив это, я сразу же пришел к нему на помощь, заняв позицию, наиболее удаленную от него, и, пытаясь подражать им, присел со скрещенными ногами.

Моя несчастная попытка сидеть в этом неудобном положении - неудобном, по крайней мере, для любого, кто к нему не привык, - вызывает улыбку у Его Превосходительства, и он сразу же приказывает сопровождающему принести для меня кресло и маленький столик. Консультанты смотрят молча, но они, очевидно, слишком глубоко заняты своим достоинством и святостью, чтобы посвятить себя такому проявлению легкомыслия, как улыбка. Блюда с угощением ставится на мой стол вместе с комбинированным ножом, вилкой и ложкой для путешественников, несомненно, вещь из пережитого парижского опыта губернатора. Его Превосходительство ожидал и заставил ожидать своих советников, пока эти приготовления не будут закончены, затем предлагает мне начать есть, и начинает трапезу сам. Угощение состоит из вареной баранины, пиллау из риса с карри, отбивных из баранины, яиц вкрутую с листьями салата, теста из подслащенной рисовой муки, мускусных дынь, арбузы, нескольких видов фруктов, а также замороженного щербета в стаканчиках. Из всей компании лишь я один использую нож, вилку и тарелки.

Перед каждым персом лежит большой лист хлеба. Наклонив головы над ним, они черпают небольшие горсти пиллау и ловко бросают его в рот. Рассыпающиеся частицы, не попавшие в открытый с надеждой рот, падают обратно на хлеб. Этот удобный лист хлеба используется в качестве тарелки для размещения отбивной или чего-либо еще, в качестве столовой салфетки для вытирания кончиков пальцев между блюдами и время от времени кусок отрывается и съедается. Когда еда заканчивается, прислуга подносит каждому гостю медную миску, кувшин с водой и полотенце. По окончании трапезы губернатор больше не страдает от религиозных предрассудков мулл, и, оставив их, он приглашает меня в сад, чтобы увидеть, как его два маленьких сына выполняют гимнастические упражнения. Они умные малыши лет семи и девяти соответственно с большими черными глазами с ярко-оливковым оттенком. Все время что мы смотрим на них, лицо губернатора ласкает нежная родительская улыбка.

Упражнения состоят в основном из лазания по толстой веревке, свисающей с поперечины. Увидев, что я еду на велосипеде, губернатор хочет, чтобы я попробовал свои силы в гимнастике, но, будучи не гимнастом, я с уважением прошу извинить меня.

Таким образом, наслаждаясь приятным часом в саду, где-то поблизости я услышал ряд громких ударов, и, осматривая несколько кустов, я наблюдаю пару с палками, причиняющих боль преступнику. Видя, что меня больше интересует этот новый метод отправления правосудия, чем взгляд на малышей, пытающихся взобраться по веревке, губернатор идет туда. Мужчина, по-видимому, крестьянин, лежит на спине, его ноги связаны друг с другом и стопы подняты вверх с помощью горизонтального шеста, в то время как по ним ударяют палками из ивы. Подошвы ног бедолаги твердые и толстые, почти как у носорога, от почти постоянной ходьбы босиком, и в этих условиях его наказание, очевидно, совсем не сурово.

Бичевание идет весело и непрерывно, пока пятьдесят палок длиной около пяти футов и толще большого пальца человека не получены его ногами, это не вызывает каких-либо страданий у толстокожего человека, кроме редкого печального стона «A-l-l-ah». Затем он освобождается и мучительно хромает, но в конце концов, это выглядит как лицемерная хромота. Кстати, пятьдесят палок - это сравнительно легкое наказание, за один раз можно получить и несколько сотен ударов. После моего отъезда губернатор любезно поручает паре солдат, показать мне лучший караван-сарай и остаться и защищать меня от беспокойства и раздражения толпы до моего отъезда из города. Прибыв в караван-сарай, мои доблестные защитники обязуются не дать вездесущей толпе войти во двор; толпа отказывается понимать справедливость этого, и в воротах начинается битва. Караван-сарай защищают солдаты, они энергично лупят по спинам толстыми палками, и, наконец, отправляют толпу в бегство. Затем они закрывают ворота караван-сарая, пока волнение не утихнет.

Хой - город с населением около пятидесяти тысяч человек, и среди них нет ни одного человека, способного говорить по-английски. Созерцая нарастающую массу персов с широкого bala-khana (балкон; наше слово взято из персидского), из караван-сарая и не слыша ничего, кроме непонятного языка, я обнаруживаю, что подсознательно вспоминаю строки: «О, как же было жалко... И в целом городе полно ...» (Строки из стихотворения Томаса Гуда) Это первый крупный город, в котором я побывал, но не нашел никого, способного говорить хотя бы несколько слов на моем родном языке.

Запирая велосипед, я отправляюсь на базар, мои внимательные и рьяные охранники, выбивают пыль с плеч каждого несчастного, чья нетерпеливая любознательность и желание поближе рассмотреть своими глазами привела их в пределы досягаемости удобных солдатских палок.

Мы сопровождаемся огромными толпами. Ferenghi, являющийся rara avis в Хое и слава замечательного asp-i-awhan (железного коня) распространилась как пожар по всему городу. На базаре я получаю российские серебряные деньги, которые являются главной валютой страны восточнее Зенджана.

Частично, чтобы убежать от волнующейся толпы, а частично, чтобы посмотреть выезд на следующее утро, так как я намерен стартовать рано утром, я прошу солдат вывести меня за пределы городской стены и показать мне дорогу на Тебриз.

Новый караван-сарай находится в процессе строительства недалеко от ворот на Тебриз, и я становлюсь заинтересованным зрителем персидского способа возведения стен дома. В этом новом караван-сарае они имеют толщину почти четыре фута. Строятся параллельные стены из глиняных кирпичей, с промежутком в два фута или около того. Промежуток заполняется жесткой, хорошо обработанной глиной, которая выбрасывается ведрами и постоянно утаптывается босыми рабочими. Твердые кирпичи используются для дверных проемов и окон. Каменщик использует глину вместо раствора, а руки вместо шпателя. Он работает без уровня или отвеса, и с утра до ночи исполняет грустное, меланхоличное пение. Раствор передается ему помощником из рук в руки. Каждый рабочий измазан глиной с головы до ног, как будто прославляет себя, покрывая себя эмблемой своего призвания.

Прогуливаясь около занятых строителей, мы встречаем человека, «водоноса артели» - несущего трехгалонный кувшин воды из источника, находящегося в полумиле отсюда.

Солдаты хотят напиться и кричат, чтобы он принес кувшин.