Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вместо того чтобы прервать безудержный поток слов, услышав это, он дружелюбно шутит рядом и болтает еще более навязчиво. "T-u-r-k-chi b-i-n-m-u-s!" Повторяю я довольно раздраженно, устав от его упорной болтовни и отказа понимать меня. Это имеет желаемый эффект, побуждая его к молчанию. Но он упрямо привязался позади меня, и, через некоторое расстояние, указывая на большое каменное здание, которое теперь стало видимым у основания горы на другой стороне Евфрата, робко решается объяснить, что это Григорианский Армянский монастырь С. Ованеса (Святого Иоанна). Находя меня более внимательным слушателем, чем раньше, он поясняет, что сам он армянин, знаком со священниками монастыря и собирается остаться там на ночь. Затем он приглашает меня сопровождать его туда и поступить так же. Я, конечно, очень рад возможности испытать что-то необычное и с удовольствием пользуюсь этой возможностью. Более того, монастыри и религиозные учреждения в целом, в моем сознании, почему-то всегда были приятно ассоциированы как неотъемлемое сопровождение упорядоченности и чистоты, и я безмятежно мысленно улыбаюсь счастливой перспективе белоснежных простыней и скрупулезно чистой кухни.

Пересекая Евфрат по когда-то мощному каменному мосту, теперь находящемуся в печально обветшалом состоянии, который, несомненно, был построен, когда армянские монастыри переживали куда более счастливые дни, чем нынешние. Мы огибаем основание компактной горы и через несколько минут поднимаемся к монастырской деревне.

Все видения чистоты немедленно покидают меня. Деревня ничем не отличается от любого другого скопления мазанок, и одетые в тряпье, блохастые жители, которые выходят наружу, чтобы взглянуть на нас, выглядят даже более нищими чем курды из Деле Баба, если это вообще возможно. Однако сразу становится очевидной разница между соответствующими нравами двух народов: курды склонны быть упрямыми и навязчивыми, как будто в них вселился дух невероятной самоуверенности. Люди из монастыря Св. Ованеса, напротив, действуют как существа, совершенно лишенные чего-либо подобного, прячась от взгляда и избегая непосредственного контакта, как если бы они обычно преодолевали чувство собственной неполноценности. Два священника выходят посмотреть, как едет велосипед. Они полные, лохматые, сальные на вид старые шутники с маленькими мерцающими черными глазами, выражение которых, казалось бы, знаменует собой нечто большее, чем святость. Хотя Евфрат течет мимо, они, очевидно, объединены в своей враждебности к мылу и воде, как наверное ни к чему другому. Фактически, судя по внешнему виду, вода - это единственное, в чем они практикуют воздержание. Сам монастырь представляет собой массивную конструкцию из обтесанного камня, окруженную высокой стеной с бойницами для защиты. К стене пристроен длинный ряд небольших комнат или камер, в которых жили монахи в более благополучные дни. Некоторые из них в настоящее время заняты стариками.

В 5:30 вечера звонит колокол к вечерней службе, и я с моим проводником въезжаем в монастырь. Это большое, выглядящее пустым здание простой, массивной архитектуры, и, кажется, оно было построено с еще одной целью - противостоять осаде или нападению и как место убежища для людей в трудные времена. Среди прочих светских атрибутов здесь находится большая кирпичная печь для выпечки хлеба. Во время последней войны это место подверглось обстрелам русскими, чтобы выбить отсюда курдов, которые овладели монастырем и под прикрытием этих крепких стен нападали на русские войска, наступавшие на Эрзерум. На это указывают множественные отверстия, оставленные выстрелами русских, а также следы земляных работ, которые проводились на позициях русских за рекой.

Теперь одна часть здания используется как хранилище для зерна и сотни голубей курлычат и сидят на перекладинах, превратив это место в свое постоянное жилище, залетая сюда через узкие проемы под крышей. И весь интерьер в отвратительно грязном состоянии. Грубые изображения фресок разных святых из григорианской культуры ранее украшали стены, а яркие цветные плитки украшали проход к алтарю. Ничто не различимо в наши дни, кроме рушащегося и наполовину уничтоженного свидетельства прошлой славы. И священники, и люди здесь кажутся безнадежно утонувшими в трясине скупости и лукавства, с одной стороны, и слепого невежества и суеверий, с другой.

Покрытые жирными и потрёпанными капюшонами, священники совершают несколько бессмысленных маневров, состоящих в основном из показного проявления благоговения перед алтарем, покрытым потрепанной драпировкой, никогда не поворачиваясь к нему спиной, во время своего шествия с Библией в руках, бормоча и вздыхая. Мой самоназванный гид и я составляем всю общину во время «служения». Всякий раз, когда священники издают особенно глубокий вздох или припадают, чтобы пробормотать свои молитвы на двойной скорости, они неизменно бросают на меня скрытый взгляд, чтобы убедиться, что я замечаю непостижимую глубину их святости. Они могут не беспокоится в этом отношении, ибо самый неформальный наблюдатель не может не чувствовать, что это по истине непостижимо - таким образом непостижимо, на самом деле, настолько, что это будет невозможно постичь даже в судный день. Примерно через десять минут священники прекратили бормотать, даровали фарисейский поцелуй на изодранном покрывале своих Библий, милостиво позволяют сделать то же самое моему воинственному спутнику а также двум или трем оборванцам, которые, по-видимому, раболепно пробрались сюда именно для этой особой цели. Затем священники поспешно отступили за лоскутную занавеску, но в следующую минуту они снова появляются в проеме, их лица выражают глубокое облегчение, как будто они счастливы, выполнив тяжелую задачу, которая грузом давила на их умы весь день. Нас, с великим почтением, приглашают отужинать вместе со всеми, в общей трапезной. Угощение состоит из yaort и пиллау, к которым в качестве комплимента посетителям добавляют пять соленых рыбёшек размером с сардину. Самый жирный на вид священник с глубокомысленным видом выбирает себе пару рыбок, как будто они являются совершенно неотразимым деликатесом, оставляя по одной за нас, остальных. Испытывая жажду от соленой рыбой, он затем захватывает то, что осталось от яорта, наливает в него воду, тщательно смешивает всё вместе немытой рукой и огромным глотком выпивает полный литр жижи с огромнейшим удовольствием. Вскоре священники начинают громко рыгать, что, по-видимому, является хорошо понятным признаком достижения предела их поглощающих способностей. Три голодных мирянина, которые наблюдали за нашим обедом с, казалось бы, жалкими лицами, теперь тащат деревянный поднос целиком в свой угол и жадно пожирают остатки.

Все в этой зале ненормально грязно, и я рад, когда кончаются неизбежные сигареты, и мы удаляемся в помещения, отведенные нам в деревне. Здесь мой собеседник извлекает из какого-то таинственного уголка своей одежды щепотку чая и несколько кусочков сахара. Сельский житель быстро разжигает огонь и готовит чай, с нетерпением выполняя свои услуги, ожидая, что он получит скромную долю того, что для него является непривычной роскошью. Будучи вознагражденным крошечным стаканом чая и кусочком сахара, он кладет сладкий кусок в рот и с шумным удовлетворением сосет чай через него, растягивая, по-видимому, восхитительное ощущение, производимое таким образом, до полной пары минут.

Во время этого краткого наслаждения невероятным вкусом, множество его оборванцев - единоверцев стоят вокруг и смотрят на него со смешанной завистью и алчностью. Он целых две минуты находится на гордом возвышении обладателя сравнительной роскоши, и между медленными, затяжными глотками чая с напускным равнодушием взирает на их завистливое внимание. Вряд ли можно представить себе более несчастных людей, чем монашеское сообщество св. Оганеса. Я бы не удивился, увидев, что они завидуют даже изгоям страны.

Следующим утром со снежных склонов Арарата дует сильный и холодный ветер, и дрожащие полуголые бедолаги бредут к полям и пастбищам - с синими носами и недовольными лицами, горбясь и сжимаясь. Естественно задаться вопросом, как же они выживаю, когда приходит зима. Свободные жители окрестной местности переживают достаточно тяжелые времена, переживая унылые зимы безлесной и гористой страны. Но они, по крайней мере, не имеют другой власти над собой, и никому и ничему не подчиняются, кроме своих личных и семейных потребностей. Они проводят дни, сбившись вместе в своих невентилируемых лачугах, над тлеющим огнем тезека. Но эти люди кажутся беспомощными глупцами под властью пары хитрецов, толстопузых священников, которые относятся к ним с меньшим вниманием, чем к монастырским буйволам. Одиннадцать миль по главной тропе, по которой вполне можно ехать, привели меня в большую деревню Дядин. Дядин отмечен на моей карте как довольно важное место, поэтому я подхожу к нему со всей уверенностью в получении хорошего завтрака. Мои поиски еды встречаются с назойливостью bin bacalem пятисот одетых в тряпки оборванцев, самой беспощадной и бесцеремонной толпы, какой только можно вообразить. В своем рвении и нетерпении видеть, как я еду, и в их раздражающем безразличии к моим собственным неотложным желаниям. Некоторые из них прямо говорят мне, что хлеба нет. Другие, более внимательные, спешат и приносят достаточно хлеба, чтобы накормить дюжину людей, а один парень приносит пару луковиц. Положив в карман лук и немного хлеба, я вскакиваю и уезжаю от безумной толпы быстро, как только могу, и прячусь в укромный уголок возле дороги, в миле от города, чтобы съесть свой скромный завтрак в тишине и покое. Пока я занят едой, я испытал настоящий дикий восторг, когда услышал, как группа всадников яростно скачет мимо. Они - жители деревни, пытающиеся меня обогнать с единственной целью - отвлечь меня от моего занятия и помешать мне даже съесть кусок хлеба, не приправленный их вечной болтовней.

Хотя дорога из Дядина на восток неуклонно ведет вверх, им кажется, что только дикая, стремительная скачка, позволит им достичь своей цели. Я слушаю как гремят их копыта, звук которых замолкает на расстоянии, и с улыбкой явно злобного удовлетворения, искренне надеюсь, что они будут продолжать скакать вперед в течение следующих двадцати миль. Однако такого счастливого завершения моих желаний не происходит. Через пару миль вверх по дороге я обнаружил, что они повстречались с персидским караваном и терпеливо ждут моего появления, узнав от персов, что я еще не проезжал мимо. Я испытываю смешанные чувства, с одной стороны острое разочарование от того, что они так быстро остановили погоню за мной, я другой стороны мне доставляет удовольствие наблюдать за персидскими верблюдами, которые балуют себя на пышных полянах сочных чертополохов. Алчность, с которой они нападают на огромную колючую растительность, и выражение удовлетворения, полного и своеобразного, которое характеризует верблюда, когда он жует гигантский стебель чертополоха, который торчит на пару футов от его рта, просто неописуемо.

С этого перевала я спускаюсь на равнину Арас, и вот, гигантская форма Арарата поднимается передо мной, казалось бы, на расстоянии нескольких миль; на самом деле он находится на расстоянии около двадцати миль, но между мной и его огромными пропорциями нет ничего, кроме равнины, расстояние обманчиво. Никаких человеческих мест обитания не видно, за исключением уже знакомых черных шатров племен курдов на севере, и когда я еду по дороге, меня охватывает чувство одиночества в обществе затмевающего и внушающего страх соседства. Кажется, что внимание к могучему увенчанному снегами монарху привлекается неотвратимо, как будто согласно неизбежному закону притяжения он притягивает к себе все меньшие тела, а всё, что его окружает кажется карликовым. Глядя с равнины Аракс, можно получить самое полное представление о 17 235 футах Арарата, поскольку гора поднимается непосредственно с равнины, а не от горной цепи основания, составляющего большую часть высоты, как это бывает с многими другими вершинами. В нескольких милях к востоку находится Маленький Арарат, независимая коническая вершина в 12 800 футов, без снега, но заметная и отличающаяся от окружающих гор. Его пропорции полностью уменьшены и омрачены близостью и громоздкостью его старшего брата. Равнина Арас усеяна лавой и не обрабатывается на протяжении многих миль. Мягкие, широкие стопы неисчислимых верблюдов веками полировали твердые отложении лавы на тропе, что делает езду такой же, как на равных английских дорогах, за исключением некоторых больших кусков лавы, на которые животные переступали веками и которые нередко блокировали узкую тропу и заставляли спешиться. Очевидно, Арарат был когда-то вулканом. Высокий пик, который теперь покрыт снегами даже в самую жаркую летнюю погоду, ранее извергал зловещее пламя, которое освещало окружающую страну, и изливало огненные потоки расплавленной лавы, которые создавали примыкающие холмы, и распространялись, как непреодолимое наводнение на равнине Арас.

Примыкающие к Арарату на западе представляют собой слоистые холмы, слои которых явно отличаются от персидской тропы и которые, если проследить их наклон, начинаются от самой вершины Арарата или около нее. Кажется, это указывает на то, что слои возникли в результате вулканических извержений горы.

Я сижу на глыбе лавы, делая набросок Арарата, когда появляется крестьянин с огромным грузом огурцов, которые он везет в курдский лагерь. Он довольно сильно боится оказаться в одиночестве на равнине Арас с таким неописуемым и опасным на вид предметом, как велосипедист в шлеме, и когда я останавливаю его вопросами, касающимися содержимого его груза, он бледнеет и почти обмирает от испуга. Он вытряхивает мешок в качестве мирного приношения у моих ног, не рискуя возражать, раз ему приказано сделать это. И, когда я освобождаю его от одного-единственного огурца и плачу ему больше, чем он получит за него от курдов, он совсем поражен и обескуражен от удивления. Он вновь продолжает свой путь, но едва ли понимает теперь, находится ли он в своем уме и его ли ноги его несут. Через час я прибываю в Кызыл Дизу, последнюю деревню на территории Турции, и официальную станцию значительной важности, где должны быть проверены паспорта, разрешения на караваны и т. д., у всех, кто проезжает в Персию или из нее. Офицер здесь обеспечивает меня угощением, и, хотя щедро разрешая населению приходить и наслаждаться необычайным зрелищем, наблюдая, как меня кормят, он предусмотрительно назначает человека с палкой, чтобы держать толпу на почтительном расстоянии.

Позднее во второй половине дня я поднялся по длинному склону, ведущему к вершине низкого горного хребта. Прибыв на вершину, я остановился минуту на границе между владениями султана и шаха, чтобы оглянуться назад и посмотреть на свой путь коротким ретроспективным взглядом. Циклометр, прикрепленный к велосипеду в Константинополе, теперь показывает цифру очень близкую к тысячи миль. В целом, это была трудная тысяча миль, но те, кто на предыдущих страницах следил за моими странными и разнообразными впечатлениями путешествия, согласятся со мной, если я скажу, что мой путь оказался интереснее, чем труднее, в конце концов. Мне не нужно здесь выражать какие-либо бессмысленные мнения о разных людях, с которыми мне довелось встретиться. Достаточно того, что мои наблюдения относительно них были записаны, так как я погружался в это общество и их характеры изо дня в день. Почти без исключения они относились ко мне лучше, чем думали сами. Вполне естественно, что некоторые были лучше, чем другие. Затем, прощаясь с землей Полумесяца и домом невыразимого османли, я еду по пологому склону в окруженную горами область возделанных полей, где персидские крестьяне заняты сбором урожая. Странное видение, наблюдаемое при спуске с вершины границы, привлекает моё внимание. Я слышу, как они перекрикиваются друг с другом, и вижу, как всадники дико скачут со всех сторон.

Преобразование, вызванное пересечением горного хребта, является новым и полным. Феска, столь вездесущая во всех османских владениях, исчезла, как по волшебству. Персы лучшего класса носят высокие черные шляпы без краев из каракуля; некоторые из крестьян носят непривлекательную, плотно прилегающую тюбетейку из плотного серого войлока, которая забавно выглядит как чаша, приложенная к макушке головы, другие носят огромный шерстяной головной убор, как румыны; последний придает им свирепый, похожий на воинственный вид, что для кроткого персидского ryot (земледелец) далеко от истины.

Национальная одежда - это своеобразный сюртук, собранный на талии, с юбкой достаточной полноты, доходящей почти до колен. Среди более состоятельного класса материал этой одежды обычно представляет собой ткань сплошного темного цвета, а среди ryot или крестьян - ситцевую ткань или любую дешевую ткань, которая им доступна. Свободные панталоны европейского образца, а иногда и высокие сапоги с отворотами, со смехотворно широким верхом, характеризуют нижнюю одежду лучшего классы. Земледельцы летом ходят в основном с голыми ногами или носит свободную, похожую на тапочки обувь. Подошвы ботинок и туфель часто заострены и направлены вверх и внутрь, как в Англии много веков назад.

Наступает темнота, когда я, пройдя несколько миль по изменяющейся дороге, начинаю следовать по извилистой тропе вниз в долину притока Араса к Оваджику, где находится Паша Хан, к которому у меня есть письмо. Полумесяц луны изливает на землю серебристый блеск, который оказывает смягчающее влияние на очертания гор, очерченных у изогнутого горизонта, то тут, то там начинают мерцать звезды. Это один из тех прекрасных, спокойных осенних вечеров, когда вся природа кажется умиротворенной в мирных снах, когда звезды, кажется, сначала осторожно выглядывают из непроходимых глубин своего укрытия, а затем начинают благожелательно и одобрительно моргать над миром, и когда луна выглядит так, словно прекрасная Луна специально приукрасила себя, чтобы расцветить сцену, которая без ее великолепного присутствия была бы неполной. Таков мой первый осенний вечер под безоблачным небом Персии.

Вскоре деревня Оваджик достигнута, и несколько крестьян ведут меня к резиденции Паша Хана. Слуга, который представляет мое рекомендательное письмо, наполняет неискушенный ум своего господина удивлением относительно того, что крестьяне рассказали ему о велосипеде. Паша Хан появляется, даже не потрудившись открыть конверт. Он туповатый, не интеллектуально выглядящий персонаж, и без каких-либо предварительных действия он говорит: «Bin bacalem», диктаторским тоном. «Bacalem yole lazim, bacalem saba», - отвечаю я, потому что сегодня слишком темно, чтобы кататься по незнакомой дороге. «Bin bacalem», - повторяет Паша Хан, еще более диктаторским тоном, чем прежде, приказывая слуге принести сальную свечу, чтобы у меня не было никаких оправданий.

Кажется, что я полностью обескуражен. Настолько, что я не склонен очень благожелательно или терпеливо относиться к навязчивой назойливости двух молодых людей, которые, как впоследствии я обнаружил, являются сыновьями Паша Хана, которые, кажется, почти склонны отнять велосипед из моих рук целиком, чтобы исследовать его, в их чрезмерном нетерпении и чрезмерной любознательности. Один из них, считая циклометр часовым механизмом, опускает ухо, чтобы послушать, как он тикает, а затем настойчиво разбирает его, угрожая неминуемой опасности. После того, как я несколько раз сказал ему не трогать это и получил в ответ властные жесты, я намеренно оттолкнул его в ирригационную канаву. Проблеск разума появляется на выражении лица Паши Хана, когда он видит, как его наследник валяется на спине в грязи и воде, и он начинает восторженно смеяться. Расстроенный молодой человек ничем не выдает обиду, когда выкарабкивается из канавы, а другой сынок невольно отступает, словно боясь, что настанет и его очередь.

Слуга теперь прибывает с зажженной свечой, и Паша Хан ведет путь в свой сад, где идет широкая вымощенная кирпичами прогулочная тропа. Дом занимает одну сторону сада, остальные три стороны обнесены высокой глиняной стеной. Я проехал несколько раз по мощеной кирпичом дорожке и пообещал утрам устроить более продолжительный показ.

Я естественно ожидаю, что меня заберут в дом, вместо чего Паш Хан приказывает людям показать мне путь к караван-сараю. Прибыв в караван-сарай и обнаружив себя таким образом неожиданно оставленным на свои собственные ресурсы, я спрашиваю некоторых присутствующих, где я могу получить ekmek/ Некоторые из них хотят знать, сколько лир я дам за это. Когда оказывается, что лира составляет почти пять долларов, из этого понимают что происходит нечто недобросовестное, возможно это игра персидского коммерческого разума.

В то время как я обсуждаю этот вопрос, в дверях появляется фигура, к которой люди с уважением саламаются и уступают дорогу. Это великий Паша Хан. Он наконец-то снизошел до того, чтобы открыть мое рекомендательное письмо, и, просмотрев его и выяснив, от кого оно было, и все обо мне, теперь он подходит и на минутку самым дружелюбным образом присаживается рядом со мной, словно пытаясь убрать все неблагоприятное впечатление, которое могли произойти из-за его негостеприимных действий и отправки меня сюда. Затем предлагает мне сопровождать его обратно в его дом. Позволив ему вкусить достаточное количество черствого пирога в форме уговоров, чтобы искупить его прежнюю невежливость, я великодушно соглашаюсь на его предложение и сопровождаю его обратно.

Сразу же подают чай, теперь очень дружелюбный Паша Хан собственноручно подкладывает мне в стакан лишние кусочки сахара и размешивает их. Хлеб и сыр приносят с чаем, и под ошибочным впечатлением, что это составляет персидский ужин, я ем достаточно, чтобы утолить голод. При этом свободно вкушая хлеб и сыр, я не премину заметить, что остальные едят очень немного, и что они кажутся довольно удивленными, потому что я не следую их примеру. Однако, будучи в основном заинтересованными в удовлетворении моего аппетита, их молчаливые наблюдения не производят никакого эффекта, кроме как еще больше вводит в заблуждение мое понимание персидского характера.

Секрет всего этого вскоре раскрывается в виде обильного блюда из пикантного куриного пиллау, внесенного сразу после этого. И в то время как Паша Хан и его два сына продолжают отдавать должное этому весьма вкусному блюду, я должен довольствоваться тем, что грызу кусок курицы и размышляю над непростительной и нелепой ошибкой удовлетворения моего голода сухим хлебом и сыром. Таким образом, каждый платит штраф за то, что не знаком с внутренними обычаями страны при первом с ней знакомстве.

Кажется, что нет никакого существенного различия между социальным положением женщин здесь и в Турции. Они едят отдельно и занимают совершенно отдельные апартаменты, которые недоступны для посещения членами противоположного пола, кроме своих мужей. Паша-хан из Оваджика, однако, кажется добрым, снисходительным мужем и отцом, просящим меня на следующее утро проехать вверх и вниз по вымощенной кирпичом дорожке для блага его жен и дочерей. Персидские женщины, очевидно, не так уж старательно скрывают свои черты в уединении своих собственных стен, и я мельком увидел некоторые очень красивые лица. Овальные лица с большими мечтательными черными глазами и теплым румянцем на смуглых щечках. Внутренний костюм персидских женщин является лишь незначительным улучшением костюма нашей прородительницы в Эдемском саду, и из-за этого они поспешно надевают легкую шалеоподобную одежду, чтобы выйти и посмотреть, как я еду. Они всегда гораздо меньше заботятся о том, чтобы скрыть свои остальные части тела, чем о своих лицах, и, как мне кажется, они вообще мало заботились в этот раз о чем-либо вообще, кроме велосипеда. После катания для них я могу вполне поздравить себя с тем, что за осмотр достопримечательностей скорее я был обязан им, а не наоборот.

После ужина соколиный охотник Паша Хан приносит мне несколько прекрасных соколов, и в ответ на вопросы, касающиеся одного из них со связанными веками, что, по-видимому, является довольно жестоким, мне говорят, что это обычный способ покорить дух молодых соколов и сделать их податливыми и покорными. Веки прокалываются с помощью иглы и шелковая нить затем прикрепляется к каждому веку, а концы связываются вместе на голове, достаточно плотно, чтобы они не могли открыть глаз. Соколиная охота считается главным видом спорта персидского дворянства, но средний персиянин слишком ленив для спорта на открытом воздухе, и содержание соколов модно, потому что считается признаком ранга и благородства, а не спорта. С утра Паша Хан удивительно приятен и, похоже, старается как можно лучше искупить маленькую невежливость вчерашнего вечера и удалить любое неблагоприятное впечатление, которые я могу сохранить о нем, перед тем, как я уйду. Его два сына и пара солдат сопровождают меня верхом на некотором расстоянии вверх по долине. Долина усеяна деревнями, и во второй мы останавливаемся в резиденции джентльмена по имени Аббас Кула Хан и принимаем чай и легкие закуски в его саду. Здесь я узнаю, что Паша Хан осуществил свои добрые намерения таким образом, что принял меры для предоставления мне вооруженного сопровождения из пункта в пункт. Насколько далеко продвинется это благонамеренное соглашение, я не могу понять, да и я не хочу выяснять это, будучи уже достаточно хорошо убежденным, что эскорт окажется невыносимой помехой, от которых нужно избавиться при первой же благоприятной возможности. Аббас Кула Хан теперь присоединяется к компании, пока мы не доезжаем до вершины холма, с которого хорошо виден мой путь вперед, чтобы они могли стоять и наблюдать за мной. Все прощаются со мной, за исключением солдата, который будет сопровождать меня в дальнейшем. Когда мы пожимаем друг другу руки, молодой человек, которого я толкнул в ирригационную канаву, указывает на похожую рядом и качает головой с забавной торжественностью. Я не могу сказать, является ли это выражением его печали о том, что я вынужден был толкнуть его, или что он сожалеет что разозлил меня до такой степени, что заслужил это. Наверное, всё-таки последние.

Мой эскорт, хоть и солдат, одет в костюм мало чем отличающийся от деревенских жителей лучшего класса. Он - человек с миндалевидными глазами, больше с татарской внешностью, чем персидский. Помимо короткого персидского меча, он вооружен винтовкой Мартини Генри образца 1862 года. Большое число этих винтовок попало в руки турок, курдов и персов со времен русско-турецкой войны. Мои прогнозы относительно превращения эскорта в невыносимую неприятность, скоро подтвержадется. Поскольку парень, похоже, считает своим главным долгом скакать вперед и уведомлять жителей деревни о моем подходе и доводить до них самое невероятные сведения о моем чудесном внешнем виде. Результатом всего этого является рост его собственной важности в том, что под его защитой находится такой замечательный человек, а я превращаюсь из ненавязчивого путешественника во что-то похожее на бесплатный цирк для толпа босоногих крестьян. Вскоре я обнаруживаю, что с характерной персидской правдивостью он также распространяет интересный отчет о том, что я путешествую таким необычным образом, чтобы донести послание «Ингилис шаха» до «Шаха Шахов Ирана» (персы называют свою страну Иран), тем самым увеличивая свою собственную важность и удивление людей относительно меня.

До сих пор персидские деревни мало чем отличались от турецких, но такие ценные объекты, как бахчи, виноградники и т. д., вместо того, чтобы находиться под наблюдением сторожа, обычно окружены солидными глинобитными стенами высотой десять или двенадцать футов.

Самих сельских жителей, которые были бы не предусмотрительны и безхозяйственны, как турки, в целом немного. Но этого не достаточно, и их состояние совсем не завидно. Летом они живут сравнительно хорошо, им не хватает одежды, но они счастливы и довольны отсутствием реальных страданий. Их вполне устраивает диета из хлеба, фруктов и огурцов, они редко пробуют мясо любого вида.

Но топлива так же мало, как в Малой Азии, и, как и у турок и армян, зимой у них есть особый экономичный способ чтобы согреться. Поместив чан с горящим тезеком под низкий стол, вся семья собирается вокруг него, накрыв стол и себя конечно же, поднимают руки со своими одеялами, соединившись друг с другом в этой нелепой манере, они болтают и коротают мрачные зимние дни. В третьей деревне, оставив сыновей Паша-хана, мой татарский эскорт с большим количеством нелепых указаний своему преемнику доставляет меня к другому солдату, который сам возвращается обратно; это моя благоприятная возможность, и вскоре после отъезда из деревни я призываю моего доблестного защитника вернуться. Кажется, что этот человек совершенно не в состоянии понять, почему я отдаю ему приказ покинуть меня, и тщательно демонстрирует свои способности к пантомимике, чтобы впечатлить меня информацией о том, что страна впереди полна очень плохих курдов, которые убьют и ограбят меня, если я рискну остаться среди них без защиты от солдата. Выразительный жест, проведение пальцем через горло, кажется любимым способом обозначения личной опасности среди всех этих людей. Но я уже понимаю, что персы живут в смертельном страхе перед курдскими кочевниками. Следовательно, его предупреждения, хотя и явно искренние, попадают в предвзятые уши, и я безоговорочно приказываю ему уйти. Дорогу на Тебриз теперь легко найти без проводника и с чувством полной свободы и безудержности, которое разрушалось из-за того, что рядом с ним едет всадник, я двигаюсь вперед, находя нужные дороги и проходя через несколько деревень в течение дня. Главной заботой крестьян тереть является задержание меня до тех пор, пока они не приведут местного хана, чтобы тот увидел, как я еду, очевидно, из-за рабского желания угодить своему господину. Они собираются вокруг меня и препятствуют моему отъезду, пока он не прибудет. Обращение к револьверу неизменно обеспечит мое освобождение, но, естественно, человеку стыдно угрожать жизни людей даже в тяжелых обстоятельствах принудительного задержания.