Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однажды мне удалось их красиво перехитрить. Притворяясь, что я согласен, что я готов ждать прибытия их хана, я предлагаю сесть в седло и проехать несколько ярдов для их развлечения в ожидании хана. В стремлении увидеть представление, как они легко попадают в ловушку, и на следующей минуте я летел по дороге, а за мной рой голых ног в жестокой погоне за мной, с криками, чтобы я остановился. К счастью, у них не было под рукой лошадей, но некоторые из этих долговязых парней могут бегать почти как олени, и только превосходный отрезок дороги позволил мне оторваться от преследователей.

Персы хитрее, по сравнению с османли, но в эту игру можно бы было играть с ними довольно часто из-за их стремления посмотреть на велосипедную езду. Однако, дорога редко была достаточно гладкой, чтобы оправдать такую попытку. Я с удовлетворением узнал от персидского консула в Эрзеруме, что моего запаса турецкого языка хватит мне довольно далеко по пути в Тегенан. Люди к западу от столицы, говорят на диалекте, известном как турецкий табриз. Тем не менее, я нахожу довольно большую разницу.

Почти каждый перс указывает на велосипед и говорит: «Boo; ndmi ndder» («Вот, что это?»). Мне понадобилось несколько дней, прежде чем я смог точно понимать, что они имеют в виду. Они также чрезвычайно плодотворны в использовании очаровательного термина кардаш при обращении ко мне. Расстояние теперь считают farsakh (примерно четыре мили) вместо часов. Хотя farsakh является более осязаемым и всеобъемлющим измерением, чем турецкий час, в действительности он почти так же ненадежен. К вечеру я поднимаюсь в более гористый регион, населенный исключительно кочевниками курдами. Из точек с хорошим углом обзора группы их палаток можно наблюдать то тут, то там у основания гор. Спускаясь в травянистую долину или низину, я оказываюсь в непосредственной близости от нескольких разных лагерей и с нетерпением жду возможности провести среди них ночь. Сейчас я нахожусь в самом сердце Северного Курдистана, который охватывает как персидскую, так и турецкую территорию, и этот случай является наиболее подходящим для того, чтобы увидеть что-то из этих диких кочевников на их собственных горных пастбищах. Зеленую лужайку оказалось легко преодолеть, и я спешиваюсь перед палаткой шейха в присутствии очень заинтересованной и интересной аудитории. Полудикие собаки тоже заинтересованы мной, но в другом и менее желательном смысле, когда я подхожу, но люди отгоняют их камнями, и когда я спешиваюсь, они ведут меня и велосипед сразу в палатку своего вождя. Палатка шейха достаточно вместительна, чтобы почти укрыть полк, и она разделена на отсеки, похожие на предыдущее описания. Шейх - крупный здоровенный мужчина лет сорока пяти, одетый в тюрбан размером с пол бушеля (сосуд емкостью 35 л.) и одетый почти как зажиточный турок; на самом деле, курды восхищаются османами и презирают персов. Велосипед прислонен к ковровой перегородке, и после обычного обмена вопросами, великолепный парень, который должно быть ростом не менее двух метров и с широкими плечами, садится на корточки рядом со мной и начинает подхалимничать, скручивая мне сигареты, задавая вопросы и с любопытством разнюхивая что-либо обо мне, что кажется ему странным. Я показываю им, среди прочего, свою кабинетную фотографию во всей красе заостренных усов и парадного костюма. После критического экзамена и краткой конференции они объявляют меня «английским пашой».

Затем я вручаю шейху набор своих набросков, но курды недостаточно цивилизованы, чтобы оценить их. Они держат их вверх ногами и боком. Не имея возможности что-либо из них понять, шейх крутит их в руках и выглядит довольно смущенным, как человек, обладающий чем-то, с чем он не знает, что делать.

Заметив, что женщины с большим интересом относятся к этим разговорам из-за низкой перегородки и еще не смирившись с мусульманской идеей о том, что женщин обычно игнорируют и не обращают на них внимание, я рискую показать фотографию им. Они, кажется, очень смущены, обнаружив себя объектом непосредственного внимания, и кажутся еще более дикими, чем мужчины, поскольку не понимают такого продукта цивилизации, как фотографии. Чтобы удовлетворить интерес этих полу цивилизованных детей пустыни требуется большего количества материальных объектов, чем эскизы и фотографии.

Они приносят мне свои пистолеты и копья, чтобы я взглянул и оценил их, а затем мой рослый распорядитель начинает интересоваться моим револьвером. Сначала извлекая патроны, чтобы предотвратить несчастный случай, я передаю его ему, и он берет его для осмотра шейхом. Шейх долго и задумчиво осматривает маленького красавца Смит & Вессон, а затем несколько минут играет с ним, явно не желая мне его возвращать. Наконец он просит меня дать ему патрон и позволить ему выйти и проверить его точность. Мне становится немного неловко от его очевидной алчности в отношении револьвера, но в этой просьбе я вижу свою возможность дать ему понять, что для него мой пистолет был бы бесполезным оружием, сказав ему, что у меня есть всего несколько патронов, а другие абсолютно не пригодны в Курдистане или соседних с ним странах. Признавая немедленно его бесполезность для себя при таких обстоятельствах, Шейх возвращает оружие без замечаний. Конфисковал бы он пистолет без этого своевременного замечания, трудно сказать.

Вскоре после ужина происходит забавный инцидент. Все необычайно тихо, один остроухий юноша слышит навязчивое тиканье моего Уотербери и это так поражает вниманием слухача, что за ним все остальные тоже начинают слушать; тик-так, тик-так явно различимы для всех в комнате, и они становятся очень заинтересованными и удивленными, и начинают смотреть на меня для объяснения. Во мне пробуждается дух иронии, я тоже улыбаюсь, но делаю вид непонимания и невинности относительно таинственного тиканья и поражаюсь вниманию слухача вместе со всеми. Предполагая, что у нас достаточно дружеские отношения, наш двухметровый друг начинает искать часы в моей одежде, но они прячутся в брелке в панталонах и не имеют цепочки. Часы остаются не найденными. Тем не менее, наклонив голову и слушая, он выясняет, и объявляет, что это где-то около моей личности. Затем извлекаются Уотербери, и громкость их тиканья пробуждает удивление и восхищение курдов, даже в большей степени, чем турок. В течение вечера неизбежно возникает вопрос об руссах, османли и англисах, и я клятвенно шепчу одобрение, сложив указательные пальцы и заявляя, что англичане и османли - это кардаш. Я показываю им свои турецкие тескери, которые некоторые из них одаривают пылкими поцелуями. Когда, подвигав туда и сюда несколько камней, я объяснил им, как в 1877 году ненавистный московский народ оккупировал разные города мусульман, один за другим, а англичане помешали им оккупировать сам их любимый Стамбула, их восхищение не знает границ.

Днем, у тропы, не более чем в миле от лагеря делал остановку большой персидский караван . Поздно вечером громкий крик и стрельба из ружей объявляют о готовности отправиться в путешествие ночью. При прохождении через эту часть Курдистана у караванов принято стрелять из оружия и производить как можно больше шума, чтобы произвести впечатление на курдов преувеличенными идеями относительно их мощи и численности. Все в шатре шейха полностью понимают смысл шумной демонстрации, и мужчины обмениваются значительными улыбками.

Стрельба и крики производят поистине волшебный эффект на кровожадного юношу в лет десяти - двенадцати. Он становится дико веселым, носится по шатру, кувыркается и поднимая ноги трясет пятками. Затем он подходит к шейху и указывая на меня, проводит пальцем по горлу, намекая, что ему хотелось бы иметь привилегию перерезать кому-то горло, и почему бы не позволить ему перерезать мне горло. Шейх и другие смеются над малышом, но вместо того, чтобы упрекать его за его трагическую демонстрацию, они одобряют его такими же восхищенными взглядами, которые взрослые люди дарят не по годам развитой молодежи во всем мире. В этих обстоятельствах ужасного страха, с одной стороны, и врожденной склонности к насилию и грабежу, с другой, не удивительно, что курды на персидской территории ведут себя так же, как и персы на курдской. Мне предоставляются одеяла, и я разделяю этот же отсек палатки с несколькими молодыми людьми. Утром, перед отъездом, меня угощают хлебом и густыми свежими сливками, и, выходя из палатки, я на минуту задерживаюсь, чтобы посмотреть оживленную сцену в женском отделе.

Некоторые взбивают масло в маслобойках из овечьей шкуры, которые подвешены на столбах и дергаются вверх-вниз. Другие ткут ковры, готовят творог для сыра, пекут хлеб и заняты другими делами.

Я покидаю лагерь в Курдистане, полностью удовлетворенный своим опытом их гостеприимства, но небесно-голубой пояс-шарф, подаренный мне нашим венгерским другом Игали в Белграде, больше не украшает мой костюм. Всякий раз, когда появляется благоприятная возможность, некоторые молодые люди, принадлежащие к благородной армии прихлебателей в апартаментах шейха, неизменно проскальзывают внутрь и вымогают у гостя из Франгистана (термин, используемый персами со средних веков для обозначения западной Европы) любой предмет его одежды, вызывающий восхищение их полу цивилизованных умов. Этот шарф, для них, несомненно, были достаточно привлекательным, но он не составлял необходимой части моего гардероба, и дюжину раз вечером, и потом и утром, я был атакован просьбами расстаться с ним, поэтому я наконец подарил его одному из них. Он поспешно спрятал его среди своей одежды и исчез, как будто боясь, что шейх увидит его и заставит его вернуть вещь, или что одному из фаворитов вождя может шарф понравиться он его быстро присвоит себе. Не более чем в пяти милях к востоку от лагеря, когда я брел по каменистому грунту, на меня напала пара курдских пастухов. Так как страна вокруг нас дикая и нечастая, за исключением курдов, и, зная кое-что об их маленьких слабостях по отношению к путешественникам в соблазнительных уединенных местах, я посчитал целесообразным уделять им как можно меньше внимания.

Видя, что я не собираюсь останавливаться, они подбегают и стремятся насильно задержать меня, схватив велосипед, и в то же время даже не делают вид, что бы скрыть свое нетерпеливое любопытство по поводу возможного содержимого моего багажа. Естественно, не одобряя такого вольного поведения, я грубо отталкиваю их.

С рычанием, больше похожим на голос дикого животного, чем на человека, один достает свой меч, а другой поднимает упавшую толстую палку, которую он уронил, чтобы лучше ухватить мой багаж. Не давая им времени продемонстрировать, намерены ли они всерьез напасть на меня, или только попытаться запугать, я им элегантно демонстрирую «Смит & Вессон».

Кажется, они в один момент понимают, что я в более выгодном положении, и они поспешно отступают на короткое расстояние, выполняя серию вращательных ужимок, как будто ожидая, что я буду стрелять в их ноги. Они сопровождаются двумя собаками, коричневыми мохнатыми монстрами, размером больше, чем самые большие мастиффы, которые теперь живо интересуются мной и велосипедом. Держа револьвер в своей руке и угрожая застрелить их собак, если они не отзовут их, я продолжаю свой путь к тому месту, где каменистая почва заканчивается в пользу гладкой верблюжьей тропы, примерно сотней ярдов дальше.

В этот момент я замечаю нескольких других «нежных пастушков», спускающихся с соседних холмов; но остается неясным идут ли они помогать их товарищам, поймавшим и ограбившим меня или хотят предотвратить конфликт между нами. Однако я опасаюсь, что, имея преимущество на своей стороне, курдские пастухи редко беспокоят себя о такой странной задаче, как миротворчество. Достигнув гладкой земли, прежде чем кто-то из новичков настигнет меня, я вскакиваю и несусь, сопровождаемый дикими воплями из дюжины глоток, и преследуемый дюжиной их собак. Находясь далеко от окрестностей, и трезво поразмыслив, я пришел к выводу, что это был довольно щекотливый инцидент. Если бы они напали на меня из-за отсутствия чего-либо другого, чтобы защитить себя, я должен был бы их застрелить. Ближайшая персидская деревня находится на расстоянии десяти миль. Отсутствие чего-либо похожего на непрерывно проходимую дорогу, сделало бы невозможным оторваться от преследования, и в конце концов, близость персидской деревни обеспечила небольшую безопасность против группы разъяренных курдов. В первой же деревне, в которую я прибываю сегодня, я снова предпринимаю попытку «уклониться» от них, тем же способом, который вчера оказался настолько успешным. Но я остановлен скалистым «барьером» на дороге сегодня. Дорога не так благоприятна для рывков, как вчера, и бегущие ryot схватили меня с яростным весельем прежде, чем я преодолел препятствие. Впредь они проявляли особую осторожность, чтобы не дать мне еще один шанс удрать до прибытия хана.

Страна вокруг состоит из гравийных, волнистых плато между горами, и изношенные верблюжьи тропы обеспечивают отличное катание. Около полудня, усердно поднимаясь по длинному, и совершенно непроезжему подъему, я встречаю пару конных солдат; они преграждают мне дорогу и что-то непрерывно тарабаня на турецком табризе, из чего я понимаю, что они являются авангардом партии, в которой есть Ференги (персидский термин для жителя Запада). Разговаривая с ними, я немало удивляюсь, увидев женщину на коне, и на склоне появляются двое детей в kajaveh (корзина на муле), сопровождаемые дюжиной персов.

Если я удивлюсь, сама леди естественно испытывает еще большее удивление при появлении одинокого велосипедиста на караванных дорогах Персии. Конечно мы оба в восторге. С помощью слуги дама слезает из седла и представляется - миссис Е., женой одного из миссионеров в Персии. Ее муж недавно вернулся домой, и она собирается присоединиться к нему. Сопровождающие ее персы включают в себя ее собственных слуг, несколько солдат, которых английский консул выкупил у губернатора Тебриза для сопровождения ее до турецкой границы, и пара свободных путешественников, поддерживающих группу для компании и общества. Погонщик мулов отвечает за вьючные сумки, в которых хранятся коробки, в том числе библиотека ее мужа. В течение десяти минут разговора дама сообщает мне, что она вынуждена таким образом проехать все расстояние до Требизонда из-за практической невозможности проезда через территорию России с библиотекой. Если бы не это, сравнительно короткое и легкое путешествие доставило бы их в Тифлис, откуда есть паровозное сообщение с Европой. Перед тем, как бедная леди доберется до Требизонда, она, вероятно, многократно придет к выводу, что правительство, столь цивилизованное, как царское, могло бы в достаточной мере смягчить свои удручающие законы, и разрешить транспортировку через страну, опечатанной коробки с книгами при условии, что они не должны быть распечатаны в пути. Конечно, не было бы никакой опасности просвещения умов людей, даже самой малой, при контакте с библиотекой, плотно упакованной и запечатанной.

На границе место персидских солдат займёт эскорт турецких zaptieh, а в Эрзеруме миссионеры, конечно же, окажут ей всяческую помощь в доставке к Требизонду. Но, конечно, возникает чувство беспокойства за здоровье дамы, путешествующей таким грубым образом без сопровождения ее естественного покровителя. Я подумал о дискомфорте, с которым она обязательно должна смириться во время своего перехода.

Однако она, кажется, в пребывает в совершенно хорошем настроении и говорит, что встреча со мной здесь таким необычным образом - это «самый романтичный» случай из всего ее опыта миссионерской жизни в Персии. Как и многие другие, говорит она, она едва ли может представить, что я путешествую без обслуживающего персонала и без знания местных языков. Один из ее спутников дает мне рекомендации для знакомства с Мухаммедом Али-Ханом, губернатором Пери, пригородной деревни Хой, до которой, я надеюсь, доберусь до обеда.

Глава 19. Персия и Караванный путь в Тебриз.

Короткий подъем на вершину покатого перевала, а затем извилистый спуск в несколько миль приводит меня к точке, с которой открывается вид на обширную долину, которая выглядит с этого расстояния так же прекрасно, как фантастические видения Рая.

Час спустя, и я брожу под нависающими персиковыми и тутовыми деревьями, следуя за наездником-добровольцем в сад Мохаммеда Али Хана. Прежде чем попасть в сад, бригада голоногих работяг, занимающихся залатыванием глинобитной стены, наградила меня кучкой камней, один из которых приласкал меня по лодыжке, и заставил хромать, как пенсионерка из Гринвича, когда я спешился через минуту или две после этого. Это их своеобразный способ приветствовать одинокого Франка.

Мохаммед Али Хан, как выяснилось, круглолиций человек в возрасте до тридцати лет, вместе со своими подчиненными чиновниками находится в палатке в большом саду. Здесь, летом, они отправляют правосудие заявителям в пределах своей юрисдикции, а также вершат другие официальные дела, находящиеся в их компетенции.

В Персии отправление правосудия заключено, главным образом, в том, что чиновники безжалостно грабят тех, кого и так уже ограбили, и самая тяжелая задача чиновников — закрутить интригу против кармана того бедолаги, который рискнул добиваться справедливости их руками.

Вот и сейчас, когда я вхожу в сад, некий горемыка с печальным выражением лица, испытывает на себе, мягко скажем, незатейливость персидского гражданского судопроизводтства. У него жалкое выражение лица человека, обреченно понимающего, что всё пропало. В то время, как торжествующий Хан и такой же радостный moonshi bashi (главный секретарь) приближают друг к другу их злорадные головы и загадочно шепчутся в пятидесяти шагах от всех, и с подозрением взирают на остальных, как будто опасаются что их подслушают.

После обычного bin – bin молодой человек по имени Абдулла, который, кажется, здесь прислуживает, приносит самовар, и мы хорошо общаемся во время чаепития, после чего они изучают такие мои скромные пожитки, согласно их воображению.

Moonshi bashi будучи образованным человеком, очень увлечен моей карманной картой Персии. Тот факт, что Персия занимает столь большое место на карте по сравнению с небольшими частями соседних стран, видимых по краям, вызывает в нем огромное национальное тщеславие, и он с все возрастающей любовью относится ко мне каждый раз, когда я снова и снова прослеживаю за ним всеобъемлющие границы его родного Ирана.

После наступления темноты мы занимаем основную палатку, и Мухаммед Али Хан и его секретарь проводят вечерние часы в приятном занятии поочередным курением кальяна (Это персидское устройство, мало чем отличающаяся от турецкого наргиле, за исключением того, что у него прямая трубка вместо спиральной) и поглощении стаканов арака — сырца (неочищенный рисовый самогон) каждые несколько минут; кроме того, они развлекаются, пытаясь убедить меня последовать их благородному примеру и подшучивают над феноменальным молодым человеком, потому что его угрызения совести в отношении запрета в исламе на употребление алкоголя не позволяют ему заниматься этим.

Около восьми часов Хан становится немного сентиментальным и очень патриотичным. Вытащив пару серебристых кавалерийских пистолетов из угла палатки и театрально размахивая ими, он громко заявляет о своей великой преданности Шаху.

В девять часов Абдулла приносит ужин. Хан весьма обмяк, чтобы держать прямой спину и ровно сидеть, и стал совсем равнодушным к таким грубым и недуховным вещам, как тушеная курица и мускусные дыни, чтобы съесть хоть что-нибудь. В то же время, moonshi bashi так проникся привязанностью ко мне из-за потрясения от моей карты, что он намеренно вываливает всю курицу на мой лист хлеба, не оставляя ничего для себя и для феноменального молодого человека с добросовестными убеждениями.