Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следуя вдоль этого приятного проспекта, я сталкиваюсь с вереницами мулов, с животными, украшенными гирляндами и весело звенящими колокольчиками, и забавными верблюдами, с огромными, кивающими кисточками на головах и седлах, и разнотональными колокольчиками из листового железа, качающимися на их шеях и боках. Точно так же украшен вездесущий осел, тяжело нагруженный всевозможными сельскими продуктами для рынка Хоя.

Моя дорога после того, как я покидаю этот проспект, извивается вокруг окончания выступающих холмов и на протяжении десятка миль пересекает гравийную равнину, которая поднимается с едва заметным уклоном к вершине хребта. Затем он спускается по крутой тропе в долину озера Урумия. Следуя вдоль северного берега озера, я нахожу довольно ровные дороги, но непрерывно катиться невозможно из-за размывов и небольших ручьев, текущих с гор, расположенных слева, между которыми и солеными водами озера ведет мой маршрут. Озеро Урумия где-то близко к размеру Соленого озера, штат Юта, и его воды настолько сильно пропитаны солью, что можно лечь на поверхность и погрузиться в тихий, комфортный сон. По крайней мере, так мне рассказывал миссионер из Тебриза, который сказал, что сам это пробовал. Даже учитывая тот факт, что миссионеры, в конце концов, всего лишь люди, и этот джентльмен родом откуда-то с запада, нет никаких оснований полагать, что это утверждение преувеличено. Если бы я слышал об этом заранее, я, безусловно, отклонился бы от курса, чтобы попробовать эксперимент по буквальному покачиванию в колыбели глубин. Около полудня я совершаю короткий крюк на север, чтобы исследовать съедобные возможности деревни, расположенной в тупике горных пешеходных холмов. Местный Хан оказывается общительным самоуверенным молодым человеком, к сожалению, неравнодушным пропустить стаканчик. Когда я приезжаю, он настойчиво старается довести себя до нужного уровня пьянства, чтобы насладиться своей полуденной трапезой с помощью обильных возлияний арака. Он представляет себя как Хасан Хан, предлагает мне арак и сердечно приглашает меня пообедать с ним. После обеда, осматривая мой револьвер, карту и т. д., Хан очень восхищается моей фотографией, как своеобразным доказательством мастерства Ференги в создании физиономии человека, и вежливо просит меня «сделать его одним из себя», без сомнения думая, что человек, способный ездить на велосипеде, также обладает чудесными всесторонними способностями. Хан выпивает не менее пинты арака в обеденный час и к окончанию трапезы становится неестественно смешным и азартным.

Когда я готовлюсь к отъезду, он просится прокатиться на велосипеде. Мне ничего не жалко в обмен на его гостеприимство, я помогаю ему подняться и вожу его на велосипеде несколько минут к нескрываемой радости всего населения, которое собирается увидеть удивительное зрелище: их Хана, едущего на прекрасном asp-i-awhan ференги.

Хан, невысокий и пухлый, не может дотянуться до педалей, но вселяющие уверенность пары арака заставляют его объявить собравшимся жителям, что, если бы его ноги были хоть немного длиннее, он, конечно же, мог бы катиться без поддержки. Утверждение, которое явно наполняет простодушных сельчан восхищением по поводу внезапно обнаруженных способностей хана.

Дорога продолжается ровная, но несколько рыхлая и песчаная. Пейзаж вокруг становится поразительно красивым, вызывая мысли о сказках «Тысячи и одной ночи», а также о гении и трубадурах персидской песни.

Яркие голубые воды озера Урумия простираются на юг, туда, где размытые очертания гор, в ста милях отсюда, отмечают южный берег. Скалистые островки, расположенные на меньшем расстоянии и, следовательно, более выраженные по характеру и контуру, образуют зазубренные и живописные формы, отвлекающие от лазурной поверхности жидкого зеркала, лицо которого не взволновано ни рябью и не растерзано ни одним одушевленным или неодушевленным предметом. Пляж густо покрыт солью, белой и блестящей на солнце. Береговая полоса смешана с песком и глиной темно-красного цвета, что представляет собой поразительное и прекрасное явление берега озера, окрашенного в красный, белый и синий цвета неподражаемой рукой природы. Неровный ряд серых гор проходит параллельно берегу, но в нескольких милях отсюда. Кристально чистые ручьи, изливающиеся в озеро по руслам покрытым галькой, стекают с высокогорных склонов. Деревни, спрятанные среди рощ раскидистых фиговых деревьев и изящных чинар, гнездятся здесь и там в скалистых вратах оврагов. Фруктовые сады и виноградники разбросаны по равнине. Они заключены в мрачные глинобитные стены, но, как живые существа, борющиеся за свою свободу, ветви наполненные фруктами, простираются за пределы их тюремных стен, и изящные усики виноградных лоз пробиваются сквозь трещины к солнцу и трещины отступают, и тянутся они ввысь, словно пытаясь покрыть милосердным покровом природы неприглядные дела человека. И над всем простирается купол безоблачного персидского неба.

По дорогам этого живописного региона, в поисках жертв снуют самые отвратительные и назойливые мухи — покачиваясь в воздухе, как голубая медуза и являясь двойником слепня из западных прерий, они сочетают в себе стремительность первых и настойчивость и жестокость вторых, однако, к счастью, эти твари обладают одной спасительной чертой, по сравнению с известными насекомыми западного мира. Когда кто-то из них приземляется на кончике носа человека, и человек, сжимаясь от негодования, яростно лупит по этой беспомощной и невинной части тела, как правило, это не причиняет вреда мухе, просто потому что муха не станет ждать пока её прикончат. Но муха с озера Урумия - сравнительно бесхитростное насекомое, которое тихо остается там, где приземлилась, до тех пор, пока не будет удобно её принудительно удалить. За это милое качество я готов принести мухе самые теплые признания от лица человечества.

Сумерки оседают на широкие просторы озера, равнины и гор, когда я сталкиваюсь с несколькими жителями деревни, которые ведут осликов с фруктами и миндалем из сада в свою деревню. Они сердечно приглашают меня сопровождать их и гостеприимно приглашают к себе на ночь. Они едут к обширной территории огороженных садов, находящихся недалеко с севера от моего пути, и я, естественно, ожидаю, что их деревня окажется среди них. Не зная, как далеко впереди окажется следующая деревня, я с радостью принимаю их любезное приглашение и следую за ним. Смеркается, затем становится темнее, затем совсем темно. Звезды выглядывают все гуще и гуще, а я всё еще медленно плыву по сухому и усыпанному камнями руслу весенних ручьев, за этими людьми, ожидая, что каждую минуту они доберутся до своей деревни. Примерно через час пути и около четырех миль отклонения от моего курса, когда я уже был совсем разочарован, перейдя несколько небольших ручьев, а вернее несколько раз один и тот же ручей, мы прибываем к месту назначения. И я, как гость важного жителя, размещен под неким открытым крыльцом, прикрепленным у дому. Здесь, как обычно, я быстро становлюсь центром притяжения для удивленной и восхищенной публики полуобнаженных сельских жителей. Житель деревни, чьим гостем я становлюсь, приносит хлеб и сыр, некоторые приносят мне виноград, другие - недавно собранный миндаль, а затем они сидят на корточках в тусклом свете примитивных масляных ламп и смотрят, как я кушаю, с таким же интересом и тем же нескрываемым восторгом, с которым юные лондонцы в зоологическом саду рассматривают любимую обезьяну, пожирающую их угощения из орехов и имбиря. Я едва знаю, как себя вести с этими сельскими жителями. Они кажутся странно детскими и неискушенными и, более того, совершенно восхищены моим неожиданным присутствием в их среде. Сомнительно, чтобы когда-нибудь ференги посещали их небольшую деревню среди предгорий. Следовательно, я для них - rara avis, которого можно ласкать и которым восхищаются. Я склонен считать их деревней езидов или дьяволопоклонников. Езиды верят, что Аллах, будучи по своей природе добрым и милосердным, ни при каких обстоятельствах никому не причинит вреда, следовательно, поклоняться ему нечего.

Шейтан (сатана), напротив, обладает как силой, так и склонностью причинять людям вред, поэтому они считают что благоразумнее призывать его доброжелательность и проводит политику примирения с ним, поклоняясь ему и уважая его имя. Таким образом они восхваляют имя Сатаны с еще большим почтением, чем христиане и мусульмане имя Всевышнего.

Независимо от их гостеприимного отношения ко мне, это общество, в своих личных привычках весьма примитивно. Их женщины едва одеты и, кажется, обладают немногим большим чувством стыда, чем наши предки до падения. Я слышу среди них много разговоров о kardash относительно меня. Они готовы оказать мне знаки гостеприимства более глубокие, чем может принять от них скромный и разборчивый ференги. И я сразу стараюсь рассеить их глубокое невежество, в отношении того, что они обсуждают.

Утром они собирают всей деревней средства, чтобы приготовить мне чай перед моим отъездом. В восьми милях от деревни я обнаружил, что вчера вечером, пройдя четыре мили вперед, а не в сторону, я бы попал в деревню с караван-сараем. Естественно, я немного огорчен ошибкой, пройдя восемь ненужных миль, но, возможно, я получил достаточную компенсацию, узнав кое-что новое о предельной простоте местных жителей, прежде чем на их характер повлияло общение с более просвещенными людьми.

Мой курс сейчас ведет по каменистой равнине. Катание достаточно хорошее, и я постепенно отхожу от берега озера Урумия.

Бахчи и виноградники часто встречаются здесь и там через равнину. Единственный вход в сад - отверстие около трех футов на четыре в высокой стене, и оно закрыто деревянными воротами. В стене обычно имеется отверстие для руки, чтобы владелец мог достать задвижку снаружи. Исследуя одно из этих креплений на одном из виноградников, я обнаружил замок, настолько примитивный, что его, должно быть, изобрел доисторический человек.

Плоский, деревянный брус или болт втягивается в специальное отверстие в стене, открытое сверху. Затем человек намазывает на него горсть мокрой глины, через несколько минут глина затвердевает, и дверь закрыта. Конечно, это не замок от ограбления, и рассчитан только на запирание во время временного отсутствия владельца в дневное время. Летом хозяин и семья нередко вообще живут в саду.

В полдень велосипед стал невинной причиной того, что два человека были сброшены со спин их собственных скакунов. Одним из них является человек, небрежно сидящий на осле боком. Кроткий ослик внезапно взбрыкивает и разворачивает задние ноги, а ноги всадника резко взлетают вверх. Седок отчаянно охватывает своего горячего, необузданного скакуна вокруг шеи, и когда наездник наконец почувствовал себя достаточно уверенно, он проезжает с широкой улыбкой и неудержимым хохотом над непривычной прытью, проявленной его кротким и скромным осликом, который, вероятно, никогда ничего не пугался раньше за всю свою жизни.

Другой случай - это, к сожалению, леди, чья лошадь выскакивает, как пружина из-под нее, и скидывает наездницу. Бедная леди вскрикивает "Аллах!" довольно резко, оказавшись на земле, так резко, что у нее не остается сомнений в том, что это — проклятье. Но ее грубые, бесчувственные слуги весело смеются, видя, как она барахтается в песке. К счастью, она не пострадала. Хотя турецкие и персидские дамы ездят верхом, как амазонки, в положение, которое, как принято считать, в несколько раз более безопасное, чем боковые седла, примечательно, что они кажутся совершенно беспомощными и очень теряются, когда их конь пугается чего-либо или начинает скакать, как будто что-то его гонит.

На участке дороги, который невозможно преодолеть из-за песка, я был захвачен шумной компанией погонщиков ослов, возвращающихся с пустыми корзинами с фруктами из Тебриза.

Их невозможно было убедить, что дорога непригодна, и они абсолютно отказывались отпустить меня, не увидев как я еду на велосипеде. Они удерживали меня до тех пор, пока мое терпение не лопнуло и я был вынужден привести неоспоримый аргумент с пятью камерами и нарезным стволом. Эти толпы людей-ослов, похоже, склонны быть довольно беззаконными, и вряд ли в последнее время проходит день без них, и без самого красноречивого аргумента, к сожалению, не обойтись отстаивая личную свободу. К счастью, простой вид револьвера в руках Ференги имеет магический эффект превращения самой грубой и властной банды оборванцев в мирных людей.

Равнина, по которой я сейчас прохожу - широкая, серая зона, окруженная горами, простирающаяся на восток от озера Урумия на семьдесят пять миль. Она представляет один и тот же специфический персидский пейзаж почти повсюду - общая безжизненная и непродуктивная страна, с бесплодной поверхностью и, местами, небольшими оазисами возделанных полей и садов. Деревни, построенные исключительно из глины, и, следовательно, того же цвета, что и общая поверхность, на расстоянии не различимы, и, если можно их разглядеть, то только за счет деревьев.

Двигаясь под слегка ошибочным впечатлением относительно расстояния до Тебриза, я продвигаюсь вперед в ожидании добраться туда ночью. Равнина становится более обработанной. Караванные пути с разных направлений ориентированы на широкие тропы, ведущие в крупнейший город Персии, который является отличным центром распространения европейских товаров, прибывающих с караванами из Требизонда. Добравшись до большой распластавшейся деревни, где-то днем, я неспешно качусь по переулкам, заключенным между высокими и неприглядными глиноземными стенами, думая, что достиг пригородов Тебриза. Обнаружил свою ошибку, лишь вновь оказавшись в открытой пустыне. Потом меня снова обманывает другая обширная деревня, и около шести часов я бреду в восточном направлении через пустынный участок неопределенных размеров. Широкая караванная тропа, протянувшаяся через века, значительно ниже уровня общей поверхности, и состоит из нескольких узких параллельных троп, вдоль которых рои ослов, груженных продуктами из окрестных деревень, ежедневно дополняют караваны мулов и верблюдов идущие издалека. Эти узкие проторенные дорожки обеспечивают отличное движение, и я довольно быстро двигаюсь вперед. Приближаясь к Тебризу, я обнаруживаю местность с запутанной сетью оросительных канав, некоторые из которых значительной величины. Их набережные по обе стороны дороги часто достаточно высоки, чтобы скрыть всадника. Они почти так же стары, как и сами холмы, потому что возделывание равнины Тебриз в течение трех тысячелетий оставалось практически неизменным, как будто, древние законы медийцев и персов запретили им изменяться.

Около заката я встречаюсь с другой буйной толпой перевозчиков фруктов, которым не понравилось то, что я проезжаю мимо, они захотели остановить меня. Один из них бросается вверх, хватает мой сверток, прикрепленный к заднему багажнику, и почти вызывает падение. Отгоняя его, я бросился вперед, едва избежав двух или трех ослиных дубинок, брошенных в меня чисто от глупости рожденной отвагой, вдохновленной преимуществом большинства двадцати над одним. Единственный и проверенный способ, если не считать путешествия под конвоем, от этих неприятных моментов становится теперь предметом ежедневного приветствия. В восемнадцати милях от последней деревни становится слишком темно, чтобы оставаться в седле без опасности падения, и короткий перевал приводит меня не в Тебриз даже еще, а в другую деревню в восьми милях ближе. Здесь есть большой караван-сарай. Рядом со входом находится магазинчик с дыркой в стене, в котором я наблюдаю за человеком, который торгует привлекательным ассортиментом дынь, винограда и груш.

Карусель фортуны подарила мне сегодня чай, «промокашку» ekmek и виноград на завтрак, позднее два маленьких арбуза и в 2 часа дня еще раз «промокашку» ekmek и бесконечно малое количество yaort (теперь называемый mast). Нет необходимости добавлять, что я прибываю в эту деревню вполне нагуляв аппетит.

Две великолепные спелые дыни, несколько прекрасных гроздей винограда и несколько груш сгорели немедленно, с безрассудным пренебрежением к последствиям, оправданными только полуголоданием и временным варварством, порожденным окружающими обстоятельствами. После этой дикой атаки на запасы maivah-jee я узнаю, что в деревне есть маленькая чайхана. Посещая ее, я растягиваюсь на диване на час отдыха, пью чай, ем хлеб и персики. Перед сном khan-jee устраивает мне постель на диване, закрывает дверь внутри, гасит свет, а затем, боясь занять одно и то же помещение с таким опасно выглядящим человеком, как я, поднимается на крышу через дыру в стене.

Полные страстного желания помочь, жители деревни переносят меня и велосипед через брод реки после возобновления моего путешествия в Тебриз на следующее утро. Далее дорога ровная и проезжая, хотя колеса немного вязнут в пыли и песке. Через час я уже пробирался по пригородным переулкам города. В течение этих восьми миль я встречаю, несомненно, не менее пятисот вьючных ослов по пути на рынок Тебриза со всем, начиная от корзин с самыми отборными фруктами в мире и заканчивая огромными пучками колючей верблюжьей колючки и мешками с тезеком для топлива.

Мне кажется, ни одно животное во всем мире не нуждается в более неотложной помощи доброжелательных отделений Общества по предотвращению жестокого обращения с животными, чем эти тысячи несчастных ослов, которые снабжают Тебриз топливом. Их жестокие погонщики кажутся совершенно бессердечными и безразличными к жалким страданиям этих терпеливых тружеников. Этим утром я наблюдал множество случаев, когда грубые, плохо прилегающие ремни и веревки буквально проникали под кожу и глубоко в плоть и с каждым днем все глубже и глубже проникают, и никто не предпринимает никаких попыток исправить эту губительную ситуацию. Напротив, их безжалостные погонщики подталкивают их, тыкая в необработанные раны заостренными палками, и непрерывно применяют к ним орудия пытки в виде кнутов. Но и эта утонченная физическая жестокость, по видимому, не удовлетворяет армию благородных погонщиков ослов. Они постоянно кричат на ослов во время движения и обвиняют их во всех смертных грехах и любого рода преступлениях. Представьте себе горькое чувство унижения, которое должен преодолеть гордый, надменный дух серого ослика, когда его колят острой палкой в открытую рану и в то же время он слышыт о себе, оскорбительные слова: «О, ты, сын обожженного отец и убийца своей собственной матери, если бы я сам умер, а не мой отец, дожил бы до того, чтобы увидеть, как я управляю такой скотиной, как ты» - именно так обычно попрекают своих осликов варвары погонщики.

В детстве ноздри ослов разрезают до костной перемычки. Среди персов это обычно считается улучшением природы, поскольку оно дает им большую свободу дыхания.

Вместо хорошо известного трепещущего звука, используемого нами для убеждения, перс издает звук, похожий на блеяние овцы. Незнакомец, находящийся в пределах слышимости , но скрытой от глаз бригады погонщиков в спешке добирающейся до места назначения, с большей вероятностью может представить себя в непосредственной близости от стада овец, чем где-либо еще. Как обычно бывает, волонтер-гид безмятежно выскакивает, как только я вхожу в город, и я уверенно следую за ним, думая, что он направляет меня в английское консульство, как я и просил; вместо этого он ведет меня в таможню и передает меня чиновникам.

Эти достойные джентльмены, попросив меня прокатиться по таможне, делают вид, что совершенно не понимают, что им следует делать с велосипедом, и в отсутствие какого-либо прецедента, который они могли бы взять в пример, наконец-то заключают между собой, что надлежащая вещь должна быть конфискована. Я получаю проводника, чтобы показать мне резиденцию г-на Эбботта, английского генерального консула, этого энергичного представителя правительства Ее Величества, он с улыбкой выслушивает рассказ об этой заморочке, а затем пишет им письмо, выраженное в юмористическом упреке, вопрошая их, что именно, во имя Аллаха и Пророка, они имеют в виду, конфискуя лошадь путешественника, его карету, его верблюда, все их ноги и колеса, объединенные в прекрасную машину, с которой он едет в Тегеран, чтобы увидеть шаха, посмотреть весь мир, и увидеть всех и вся? - заканчивая, приписал им, что он никогда за весь свой консульский опыт не слышал о судебном разбирательстве, настолько ужасном. Он отправляет с письмом переводчика консульства, который сопровождает меня обратно в таможню.

Офицеры сразу видят и признают свою ошибку. Но, тем временем они осмотрели велосипед, и некоторые из них, кажется, сильно влюбились в него. Они не в силах теперь отказаться от него, и делают это с явной неохотой. Один из главных чиновников ведет меня в конюшню, и, показывая мне несколько великолепных лошадей, просит меня выбрать из них любую на свой выбор и оставить велосипед ему.

Мистер и миссис Эбботт сердечно приглашают меня стать их гостем во время пребывания в Тебризе. Сегодня четверг, и хотя моя первоначальная цель состояла в том, чтобы остаться здесь только на пару дней, но, прекрасно приготовленная на углях жареная утка на ужин и завтрак в собственной утренней комнате в сочетании с предупреждениями против поездки в день Отдохновения и приглашение на ужин от американских миссионеров - достаточный стимул для того, чтобы я решил остаться до понедельника и быть довольным возможностью добраться до Тегерана в хорошее время года.