Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У меня нет особых проблем с тем, чтобы поднять велосипед по узкой и кривой лестнице в мою спальню. Здесь нет какого-либо запора к двери, но владелец, похоже, полон решимости охранять мою и велосипеда конфиденциальность от чего угодно в Хасан Кале, после того, как я отправился спать. Я думаю, что было около полуночи, когда я снова проснулся от своих непростых, часто тревожных снов из-за бормотания голосов и топота ног осматривающих велосипед под слабым проблеском классической лампы, дюжины назойливых персов.

Раздраженный их непристойным вторжением в полночь и неоднократным пробуждением, я встаю и довольно рявкаю на них. Я демонстрировал возможности моего Смит & Вессона вечером, и эти злоумышленники, похоже, действительно боятся, что я собираюсь потренироваться на них. Персы, очевидно, робкие люди. Наверное, они считают меня странным существом неизвестного темперамента, которое, возможно, может вырваться на свободу и уничтожить их при малейшей провокации. Владелец и другой, столь же бесстрашный человек, поспешно подходят к моему дивану и успокаивающе похлопывают меня по плечу, после чего все они уходят восвояси и я больше не беспокоюсь до утра.

«Дорога камней в Дублин» - ничто по сравнению с дорогой, ведущей на восток от Хасан Кале на протяжении первых нескольких миль, но впоследствии она превращается во вполне приличную дорогу. Одиннадцать миль вниз по долине Пассиу-Су приводит меня в армянскую деревню Куипри Куй.

Позавтракав, прежде чем начать, я продолжаю движение без остановки, пересекая реку Аракс у слияния с Пассин-Су, по очень древнему каменном мосту, известном как Чебанкерпи, или мосту пастбищ, которому, как говорят, более тысячи лет.

Рядом с перевалом Деле Баба, печально известным местом для грабителей, я прохожу через деревню оседлых курдов.

Вскоре после того, как я покинул деревню, выглядящий совершенно дико курд, взгромоздившийся на тощей гнедой кобыле, настигает меня и хочет, чтобы я нанял его в качестве охранника, для перехода через перевал. Своё, безусловно, бесценное предложение он поддерживает отважно размахивая над головой мечом.

Трагически живописной пантомимой он намекает на то, что, если я откажусь от прохода через перевал под защитой тени от его древнего и ржавого клинка, я, вероятно, заплачу за мою опрометчивость, перерезанным горлом. Юсуф Эффенди и миссионеры из Эрзерума настоятельно предупреждали меня о том, чтобы я не выходил через перевал Деле-Баба в одиночку, советуя мне подождать и пройти с персидским караваном. Но этот курд похож на что угодно, но не на защитника. Напротив, я склонен рассматривать его как самого подозрительного персонажа. Возможно, расспрашивая меня, он имеет скрытые мысли самого отвратительного характера, совершенно другого, чем преданная охрана меня на перевале Деле-Баба. Показывая ему механизм зарядки моего револьвера и объясняя скорость, с которой пуля может быть выпущена, я даю ему понять, что я чувствую себя вполне способным защитить себя сам, следовательно, не имею никакого повода для использования его услуг.

Чайный караван из примерно двухсот верблюдов отдыхает на подходе к перевалу, предоставляя мне прекрасную возможность провести время в их компании во время ожидания ночного перехода. Но предупреждения об опасности повторялись так часто в последнее время, и они оказывались настолько беспочвенными, что я всегда чувствовал уколы самоупрека, когда колебался и тревожился вслед за ними.

Проходя через горный отрог, я спускаюсь в каменистый каньон с вертикальными стенами скал, возвышающимися к небу, как гигантские зубцы, вмещая пространство шириной не более пятидесяти ярдов. Через это проходит моя дорога, а рядом с ней журчит Деле-Баба Су (имеется ввиду река Велибаба).

Каньон - дикое, уединенное место, и выглядит вполне соответствующим репутации, которую он имеет. Профессор Вамберри, признанный авторитет в азиатских вопросах, и чья партия столкнулась здесь с бандой мародеров, говорит, что перевал Деле-Баба имел такую же сомнительную репутацию, как и сегодня, еще во времена Геродота. Впрочем, достаточно сказать, что я пережил этот переход без нападений. На перевале мне встречались вооруженные до зубов люди, как и почти все остальные в этих краях. Они неизменно останавливались и оглядывались на меня, словно пытаясь понять, кто я и что я, но это всё. Выйдя из каньона, я, в целом, следую за извивающимся руслом Деле Баба Су через еще одно поле битвы последней войны и вплоть до истока реки и далее, в еще более гористый и возвышенный район.

Глава 18. Гора Арарат и Курдистан.

Вокруг дикой гористой местности вокруг начинают сгущаться вечерние сумерки. Еще ранний вечер, но уже становится неприятно холодно, и впереди меня ожидает перспектива бессонной и совершенно неприятной ночи, когда я замечаю деревню, расположенную в проеме среди гор в миле или около того справа от меня.

Добравшись до нее, я нахожу, что это курдская деревня, где лачуги — скорее землянки, чем здания. Буйволы, лошади, козы, куры и люди находят убежище под одной крышей. Их жилые помещения - не что иное, как перегородки из грубых шестов, и, поскольку вопрос вентиляции даже не рассматривается, влияние на обонятельные нервы при входе весьма жизнеутверждающие. Грязь и лохмотья этих людей - нечто отвратительное. Из-за холодности вечера они надели более тяжелую одежду. Очевидно, что те тряпки, которые когда-то были одеждой, были залатанны поверх другими тряпками, затем еще раз за разом в течение последних лет, пока они постепенно не превратились в толстые стеганые одежды, в бесчисленных швах которых самые отвратительные энтомологические образцы, порожденные самым жалким из всех видов существования.

Однако, какими бы отвратительными не были у меня перспективы на эту ночь, у меня нет другого выбора, кроме как подчиниться своей судьбе и остаться среди этих людей до утра.

Меня ведут в апартаменты шейха: небольшую комнату, отгороженную перегородкой от конюшни, полной коней и буйволов, и где темнота рассеивается лишь немного из-за слабого мерцающего света жировой лампы.

Шейх, худой, бледный мужчина лет сорока, лежит на матрасе в одном углу и курит сигареты. дюжина плохо подготовленной прислуги сидят на корточках в различных позах и чешутся, в то время как остальной сброд из населения толпится в стойле для буйволов и разглядывают меня и велосипед с той стороны перегородки.

Круглый деревянный поднос с обилием хлеба, миской с yaort и небольшим количеством своеобразного вязкого сыра, напоминающего куски сушеной трески, деформированной и скрученной при сушке, вносится и размещается по середине пола.

Все, находящиеся в комнате, сразу собираются вокруг нее и начинают есть с такими манерами, с какими бы это стали делать дикие животные. Шейх молча предлагает мне присоединиться. В миске yaort есть одна деревянная ложка, которой они по очереди едят.

Каждый имеет свою определенную границу, даже в самых бескомпромиссных обстоятельствах, и я, естественно, не готов, есть yaort той же деревянной ложкой вместе со всеми. Я делая маленькие ложки из кусочков хлеба, окунаю в yaort и ем и съедаю хлебную ложку вместе с ним. Среди этих курдов, кажутся абсолютно не приняты какие-нибудь манеры, правила или хотя бы уважение друг к другу за столом.

Когда миска с yaort обошла два или три раза по кругу, шейх хладнокровно конфисковал чашу, и доел всё, что осталось, затем налил воду в грязную миску, перемешал остатки рукой и выпил все это сам. Один или два других человека захватили весь сыр, совершенно не беспокоясь от того, что ничего не осталось для меня и их компаньонов, которые, между прочим, кажется, считают это совершенно естественным процессом.

После ужина они возвращаются к своему бесцельному сидению на корточках по всей комнате и к возобновлению расчесывания самих себя. Видный экономист, сокрушающийся о потраченной впустую энергии, которая выделяется во время виляния хвостами всех собак в мире, должен был бы совершить путешествие по Азии на велосипеде и будучи вынужденым общаться с сельскими жителями, он, несомненно, заплакал бы от скорби, увидев количество этой самой потраченной впустую энергии, представленной вышеупомянутым занятием людей.

Самый отвратительный член этой интересной компании - это жалкий старый лицемер, который закатывает глаза и громко вздыхает «О, Аллах!» каждые несколько минут, а затем украдкой смотрит на меня и на шейха, чтобы наблюдать за его действиями. Его единственная одежда - это круглая мантия, которая едва достигает колен и которая, кажется, была изготовлена из изодранных остатков других изодранных остатков, скрепленных вместе небрежно, независимо от формы, размера, цвета или предыдущего состояния чистоты. Его тонкие, тощие ноги голы, его длинные черные волосы спутаны и неопрятны, его борода короткая и непривлекательная, его маленькие черные глаза мерцают в полумраке, как глаза хорька, в то время как мыло и вода, по всей видимости, были вообще вычеркнут из категории его личных требований. Возможно, это не что иное, как живая работа моего собственного воображения, но мне кажется, что этот негодяй решительно отдает предпочтение моему обществу, постоянно намекая на себя, чтобы как можно больше приблизится ко мне, что требует от меня постоянной бдительности, чтобы избежать реального контакта с ним. В этом случае вечная бдительность является ценой того, на что нет необходимости распространяться, кроме того, нужно сказать, что самосохранение становится в этих условиях первым законом западной природы. Вскоре шейх с болезненным землистым цветом лица внезапно вспоминает, что находится в непосредственном присутствии hakim, и подзываz меня к себе, показывает уродливую рану на колене, которая переросла в гноящуюся рану, и про которую он говорит, что это след от меча. Конечно он хочет чтобы я его вылечил. Пока я осматриваю колено шейха, ко мне подходит целая престарелая команда, из которой выходит вперед один старик, и демонстрирует руку, также раненную мечом. Это безусловно заставляет меня задуматься о том, в какую компанию я попал и как они попали под раны от меча в эти мирные времена. Но моя любознательность вынуждена оставаться без ответа из-за моих ограниченных языковых способностей.

Не имея ничего, чтобы дать им на раны, я рекомендую применение теплой соленой воды два раза в день. Думаю, что этого будет достаточно, если, конечно, они не будут слишком ленивы и легкомысленны, чтобы не последовать совету. Прежде чем удалиться по своим жилищам, обитатели комнаты выстраиваются в ряд и проходят некое религиозное представление, длившееся около получаса. Они издают почти столько же шума, сколько воющие дервиши, при этом довольно яростно двигаясь. Сделавшись более святыми, чем ранее, благодаря своим упражнениям, некоторые покидают комнату, а другие устраивают на полу лежанки из овчин и одеял. Тонкий лед покрывает мелкие лужи воды, когда я отправляюсь по своему трудному маршруту через горы на рассвете, сырой ветер дует с востока, и пока солнце не начинает немного нагреваться, приходится время от времени останавливаться и разминать оцепеневшие от холода руки. От всадника встреченного в дороге, я получаю несколько маленьких кусочков пшеничного теста, приготовленного в горячем масле, как несладкие пончики. Я продвигаюсь к вершине, а затем вниз по восточному склону гор. Около половины десятого утра, за крутым холмом, в моем поле зрения внезапно вспыхивает великолепная заснеженная вершина Арарата. Это на расстоянии не менее сорока лиг (около 200 км), но даже на таком расстоянии он затмевает все что видно. Несмотря на то, что Арарат окружен гигантскими горными цепями, которые пересекают страну под всеми возможными углами, он стоит в одиночестве в своем величии, сверкающий белым конусом, гордый и заметно возвышающийся своей гигантской вершиной над окружающими возвышениями. Гора, для которой уместно единственное достойное сравнение с монархом в белых одеждах, который был светом священной истории со времени самого существования священной истории. Спускаясь теперь к равнине Алашгерд (имеется ввиду турецкий Элешкирт), известному театру боевых действий во время войны, я на несколько миль получаю великолепное катание, но вдруг оно резко заканчивается и на плодородной равнине дорога становится тяжелой от пыли. Деревни разбросаны по широкой обширной равнине во всех направлениях. В домах, на крышах, видны конические пирамиды тезека, говорящие о похвальном внимании к приближающемуся холодному времени. В одной из армянских деревень я с удивлением обнаруживаю одинокого немца. Он говорит, что предпочитает сельскохозяйственную жизнь в этой стране со всеми ее недостатками, тяжелой, мучительной борьбе за существование и обязательной военной службе в своем Отечестве. «Здесь, - продолжает он, - нет пенного лагера, денег, комфорта, каких-либо развлечений, но есть личная свобода, и зарабатывать на жизнь очень легко, поэтому для меня эта страна лучше, чем Германия.»

«Каждому своё», - думаю я, продолжая свой путь по равнине. Но для европейца жизнь в одной из этих маленьких сельскохозяйственных деревень близка к тому, чтобы быть заживо похороненным, если я правильно понимаю. По мере продвижения на восток дорога становится более жесткой, но особый недостаток её, связанные с тем, что я являюсь заметным и непостижимым объектом на этой равнине с большим количеством людей. И вскоре это становятся очевидными. Видя за мили, как велосипед блестит в солнечном свете, когда я еду вперед, всадники дико скачут из своих деревень вслед за мной. Некоторые из этих удивленных людей пытаются направить меня по дорогам, ведущим к их деревням, но главная караванная тропа теперь слишком легко различима, чтобы любой маленький обман такого типа был успешным. Здесь, на равнине Алашгерд, я впервые услышал, что меня называют «Хамшерри», термин, который теперь заменит слово титул «Эффенди» на следующие пятьсот миль. Из-за отвращения, порожденного моим неприятным ночлегом в несчастной деревне Деле Баба прошлой ночью, я решил снова искать сегодня вечером дружественное убежище в пшеничных стогах, предпочитая шанс замерзнуть в полночь энтомологическим особенностям деревенской лачуги. Соответственно, около заката я заезжаю в деревню недалеко от дороги, чтобы получить что-нибудь поесть, прежде чем искать место на ночь.

Жители этой деревни сравнительно чистые и опрятные. Они достаточно хорошо одеты, кажутся состоятельными, и мужчины, и женщины в среднем красивее, чем жители любой деревни, из тех, которые я видел в последние дни. Почти у всех красивые зубы, приятные улыбающиеся лица и хорошее телосложение. Кроме того они также, кажется, каким-то образом приобрели не плохие, приятные манеры. Секрет такой невероятной разницы, я полагаю, заключается в том, что вместо того, чтобы жить среди негостеприимной почвы бесплодных гор, здесь возделывают плодородную почву на равнине Алашгерд и, находясь на большой персидской караванной тропе, они находят рынок для их зерна и для снабжения караванов зимой. Их шейх - красивый и добродушный молодой человек, одетый в белую одежду, обильно украшенную красной тесьмой. Он проводит вечер в моей компании, осматривая велосипед, револьвер, телескопический пенал, и т. д., и вручает мне свой резной футляр из слоновой кости, чтобы выбрать сигареты. Потребовало бы значительных побуждений, чтобы доверять под охрану мой велосипед или Смит & Вессон, любому из наших сомнительных знакомых прошлой ночью, несмотря на их огромное внешнее проявление благочестия. В этой деревне я не встретил ни глубоких призывов к Аллаху, ни показных молитв, но люди здесь несут печать великого благочестия прямо на их лицах и их характере. Похоже, что среди этих зажиточных жителей гораздо больше шуток, чем религии, и эта черта, вероятно, обязана своей очевидной уверенности, что их не постигнет нужда. Это давно обнаруженная черта человеческого характера - прекращать все молитвы и обращения к Всевышнему, когда амбар переполнен изобилием, и снова начинать молитвенные упражнения, когда запас заканчивается. Это правило заметно сильнее среди искренних местных жителей здесь, и значительно меньше среди нашего более просвещенного мира.

Я отправляюсь в холодную атмосферу раннего утра и еду на восток по превосходной дороге несколько миль. Туземец, направляющийся на поле для сбора урожая, сделал мне одолжение развернув свою буйволиную арбу и перевез меня через ручей без моста, но, несколько других ручьев мне пришлось перебраться вброд, прежде чем я добрался до Кирахана, где получил завтрак. Здесь я должен показать свои teskeri мудиру, и сопровождающие меня там zaptieh очень озадачиваются тем обстоятельством, что я франк, и все же я ношу мусульманскую повязку на голове вокруг моего шлема (новшество, который я подобрал на дороге). Этот маленький факт он трактует как хитрость в попытке замаскировать себя, и он становится забавно таинственным, когда шепотом доводит этот факт до сведения мудира.

Однако привычная безмятежность и самоуспокоенность тучного ума мудира не возможно потревожить такими мелочами, и попытка неопытного zaptieh придать этому хоть какое-то существенное значение не встречает никакой реакции от его более просвещенного начальника, кроме как молчание и безразличие.

Мне приходится преодолевать множество ручьев, прежде, чем я наконец поднялся выше. По всей равнине Алашгирд сверкающий пик Арарата выглядывает из-за горной гряды над равниной, словно белоснежный маяк, сияющий над темным скалистым берегом. Однако, приближаясь к восточной оконечности равнины, моя дорога обнимает основание ближайших холмов и Арарат временно исчезает из поля зрения. В этой части страны верблюдов часто используют для вывоза урожая с поля в деревню. Любопытно видеть, как эти неловко движущиеся животные передвигаются под огромной кучей соломы, и ничего не видно, кроме их голов и ног. Иногда извилистое русло Евфрата - теперь восточная развилка, называемая Мурад-Чай, - приближается к горам, и моя дорога бежит прямо над обрывом. Историческая река, кажется, хорошо снабжена форелью, я могу смотреть вниз с обрывов и наблюдать за пестрыми красивыми спинками, бьющимися в ее прозрачных водах. Около полудня я трачу целых пятнадцать минут, пытаясь заставить рыбёшку проглотить кузнечика на согнутой булавке, но они не являются такими бесхитростными существами, какими кажутся, когда их рассматривают с обрыва, поэтому они постоянно отказываются от угощения, которые я предлагаю. Через час я добираюсь до деревни Ташличай, где проживает смешанное население турок и персов. В магазине у одного из последних я получаю немного хлеба и ghee (топленого масла), немного чая и горсть червивого изюма на десерт; за эту покупку, помимо разведения огня, главным образом для приготовления чая, бессовестный перс берет с меня ужасную сумму в два пиастра (десять центов). После чего турки, которые были любопытными зрителями всего этого гнусного процесса, начинают жестоко оскорблять его за то, что он завышает цену незнакомцу, незнакомого с ценами местности, называют его сыном сожженного отца, и другими непристойными именами, которое может услышать персидские ухо в этих краях, хотя это был копеечный вопрос. За Ташличай Арарат снова становится видимым. Местность вокруг - это равнинное плато, покрытое валунами. Через час после отъезда из Ташличай, поднимаясь по восточному склону оврага, на противоположной стороне склона появляются четыре пешехода; они следуют за мной, и кричит «Кардаш!» Эти люди, обвешанные старыми мечами и пистолетами, в таких обстоятельствах справедливо вызывают подозрения о разбойниках и злых персонажах, поэтому я продолжаю подниматься по склону, не обращая внимания на их крики, пока не заметил, как двое из них поворачивают назад. Я из любопытства решил подождать, чтобы узнать, чего же они действительно хотят. Они приближаются ко мне с широкой улыбкой удовлетворения от того, что меня догнали: они бежали всю дорогу от Ташличай, чтобы обогнать меня и увидеть велосипед, потому что услышали о нем лишь посте того, как я покинул деревню. На небольшом расстоянии на север от этих мест проходит российская граница, и первый же турецкий патруль, который я встречаю сегодня днем интересуется моим велосипедом, но не задает часто повторяющийся вопрос: "Русс или Ингилиз?" Предполагается, что он слишком хорошо знаком с московитами, чтобы задавать такой вопрос.

Около четырех часов я обгоняю довольно воинственного всадника, который тут же пытаться навязать мне свое общество. Так как поток его слов в большинстве своем неразборчивы, чтобы избавить его от бессмысленного сотрясания красноречием пустынного воздуха вокруг меня, я отвечаю: «Turkchi binmus» (не понимаю турецкий).