– Да, – рычит мужчина-воин.
– Что мы ответим, Радегаст?
– Правду.
– Это будет вмешательство – после этого начнется цепная реакция.
– Если все так плохо – может быть, я…
– Нет-нет, достаточно! Что со стаей?
– Я им не хозяин! Отвлекаю пока. Или ты предлагаешь переловить их поодиночке, этих бестий, скачущих среди измерений резвее Психопомпа?
– Да… они слушали лишь Гекату.
– А она не слушала никого. И, наверное, правильно делала.
Женщина с совой на плече утомленно массирует виски. Даже такой человеческий жест полон неземной грации и соблазна. Опять этот беспредметный спор…
– Радегаст, согласись, мы ведь совсем не боги, а лишь посредники тех сил, природу которых сами до конца не понимаем.
– И что?!
– Драконьи наездники, эти существа, они тоже способны поглощать энергию возносимых молитв.
– Не они – их Матка! И вообще – добрая жертва питает даже душу смертного.
– Не скажи – это другое. Я боюсь.
– А я – нет!
– Ты тоже боишься, Радегаст, только по-своему. Я думаю, они идут нам на смену.
– Черта с два! Мы – боги! Мы – правильные боги, хорошие боги, честные боги… Ты ответишь, когда тебя спросят?
– Не знаю… пока – не знаю.
Мужчина закатывает глаза, потом с ревом оборачивается и швыряет в никуда свой рогатый шлем.
– Белка, – поясняет он озадаченной женщине. – Рататоск. Подслушивала.
Странные времена настали, если белок интересуют беседы богов, ну, или сущностей, считающих себя таковыми.
А судьба одного полуживого, далеко не самого ключевого мира заботит, пожалуй, одну только Смерть.
Степь – белая пустыня, поэзия безмолвия под аккомпанемент ветра. Высокие клочья ковыля размахивают высохшими метелками. Снег, снег, снег – сводящее с ума однообразие. Серая полоса гор по правую руку так же монотонна, как уходящая за горизонт плоскость слева, спереди и за спиной. Что же он дует все время в лицо? В какую бы сторону ни шли, все тридцать четыре дня перехода, все время в лицо. И это не легкий, ласкающий бриз, это вьюга, обжигающая, колкая и вездесущая, выдавливающая слезы и тут же замораживающая льдинки в уголках глаз. Шаг за шагом – на запад.
Проводники, два малоразговорчивых тывинца, провели отряд в обход ордынских стойбищ до небольшого села Самагалтай за двенадцать дней, петляя по едва заметным тропам то на юг, то на юго-запад, а то и вовсе на восток. В селе оба остались, у кого-то из них там были родичи, а после зимы они планировали вернуться в Азас, потому как «порядок там». Дальнейший маршрут группы представлялся прямым, как палка, по желтой линии дороги на подаренной Санычем карте.
– Там Орды не будет, – напутствовали на прощанье проводники. – Видите горы? Это хребет Тану-Ола. Тыва за ним, на севере.
– А здесь? – спросил Брат.
– Тут граница – мало кто живет.
В том, что мало кто живет, путники убедились практически сразу. Населенные пункты, отмеченные на довоенной карте, встречали странников пустыми домами, пограничные посты с грозными надписями скрипели покосившимися, распахнутыми настежь воротами.
– Южная граница империи, – рассказывал Брат, – только она здесь условная, полоса на карте, и до войны так было.