Железо и кровь. Франко-германская война: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ниэлю, проявившему себя прекрасным оратором, пришлось терпеливо встретить целую лавину поправок депутатов Законодательного корпуса. И правые, и левые особенно критиковали идею превращения мобильной гвардии в «еще одну армию», говоря словами республиканца Эрнеста Пикара. Консерваторов отвращала сама идея слепо следовать примеру Пруссии, восприятие которой уже было окрашено большой долей предубеждения и неприязни. Умеренно настроенные либералы во главе с Адольфом Тьером критиковали закон как свидетельство попытки милитаризовать страну. Левые республиканцы же считали закон недостаточно демократичным, требовали всеобщей воинской повинности по примеру швейцарской милиции и сокращения срока службы[158]. Французских левых в массе своей нельзя было назвать чистой воды идеалистами и пацифистами. Они были безусловными противниками «кабинетных войн» и войн завоевательных, но всецело поддерживали мысль о том, что оборонительные войны справедливы. Пресса, в свою очередь, подвергла законопроект столь жесткой и далеко не всегда справедливой критике, что даже проправительственные депутаты боялись открыто высказаться в его поддержку[159].

В итоге новый военный закон был принят 15 января 1868 г. после 16 месяцев ожесточенных дебатов. Он изменился практически до неузнаваемости по сравнению с первоначальным замыслом императора, который по состоянию здоровья проявлял все меньше энергии в его защиту. Личный секретарь монарха, явственно выражая его мысли, горестно замечал по этому поводу в письме французскому военному атташе в Берлине: «В Пруссии, должно быть, получили ясное представление о силе нашего патриотического порыва»[160].

Теоретически новая система могла обеспечить Францию армией военного времени численностью более миллиона солдат. Но для этого нужно было время — закон должен был заработать в полную силу только к концу 1870-х гг. Пока же обученных резервов было слишком мало, а мобильная гвардия и вовсе по большей части существовала только на бумаге. Реализация нового военного закона была сопряжена с весьма болезненной процедурой записи в мобильную гвардию молодежи 1864–1866 гг. рождения, которая ранее уже прошла баллотировку и, вытащив «хороший номер», считала себя полностью свободной от военной службы. Подобная «запись в армию задним числом» прошла, к удивлению самих же властей, относительно спокойно. Число попросивших об освобождении от службы было значительно ниже планки в 10 %, с которой правительство было готово смириться. И все же новый военный закон дал удобный повод к активизации агитации политических противников Второй империи, что привело в марте 1868 г. к беспорядкам и арестам в двух десятках городов, включая Тулузу, Бордо, Ним и Марсель[161].

Хотя к лету полное спокойствие было восстановлено, подобный общественный отклик стал одной из причин, почему правительство сочло за благо не созывать и не отправлять на учения мобильную гвардию. Летом 1869 г. власти попытались созвать парижские батальоны мобильной гвардии для охраны общественного порядка в столице, но те сами оказались столь политизированы, что к этой практике больше не возвращались[162]. Мобильная гвардия, по меткой оценке одного исследователя, осталась «немногим больше, чем идеей»[163]. Свою лепту внесла и скоропостижная смерть Ниэля на операционном столе в 1869 г. Все попытки глубокой модернизации призывной системы, таким образом, провалились.

Преемник Ниэля, генерал Эдмон Лебёф, ставший весной 1870 г. маршалом, отличался меньшей энергией и большей долей неоправданного оптимизма. Прославился он, в первую очередь, своим уже упомянутым выше заявлением о том, что французская армия «архиготова». Лебёф сомневался в пользе мобильной гвардии и вполне сознательно замедлил реализацию закона 1868 г. Он также свернул деятельность созданной предшественником специальной железнодорожной комиссии из числа военных и гражданских лиц, призванной централизовать управление частными железнодорожными компаниями и военные перевозки с началом мобилизации[164].

Следует признать, что новому министру приходилось действовать в условиях сокращения военного бюджета. Лебёф в этой ситуации сосредоточился на менее резонансной реорганизации французского Генерального штаба и военного министерства, не имевшей немедленного благотворного эффекта. Он рассчитывал, что действующая армия будет насчитывать около 500 тысяч человек, из которых 300 тысяч смогут начать действовать в течение трех недель после начала кампании. В реальности эти надежды оказались иллюзорными.

Еще одной проблемой была организационная структура армии мирного времени. Территория Франции была разделена на семь командований (одно из них — Алжир), которые на бумаге обозначались как армейские корпуса, и 23 дивизии. Однако это были чисто административные единицы, которые ни в коей мере не соответствовали составу дивизий и корпусов в военное время. Главным мотивом их создания была забота об общественном порядке. Главы командований имели широкие полномочия и должны были регулярно информировать императора об общественных настроениях вверенных им регионов. Пост был очень престижным: ежегодное денежное содержание лишь немногим уступало министерскому[165].

Корпуса мирного времени сильно разнились по численности войск, им не были приданы на постоянной основе артиллерийские части. Генерал Трошю в своей нашумевшей анонимной книге «Французская армия в 1867 году» писал, что за исключением таких крупнейших городов, как Париж и Лион, а также Шалонского лагеря, где наличествующие войска скорее «соединены вместе, нежели организованы», солдаты и артиллерия были изолированы друг от друга и так распылены, что «это иногда приобретает характер величины бесконечной»[166]. Входившие в состав дивизий подразделения в лучшем случае собирались вместе один-два раза в году на маневрах. Единственным полноценным армейским корпусом можно было назвать только гвардию.

В случае военной кампании, таким образом, формирование армий было чистой воды импровизацией. Ни штабов, ни интендантских служб в мирное время у них не было. Единственным достоинством подобной системы была экономия средств: штаты мирного времени были существенно сокращены за счет вспомогательных служб. Трошю указывал также на дань «феодальной традиции»: времени, когда необходимость «иметь войска везде понемногу» отвечала задаче поддержания общественного порядка и экономического процветания гарнизонных городков [167]. Изъяны подобной устаревшей системы в современных условиях, когда все большую роль играла скорость мобилизации и развертывания, были вполне очевидны как императору, так и генералам. И Рандон, и Ниэль на посту военного министра готовили проекты создания постоянных дивизий и корпусов[168]. Подобная реорганизация приблизила бы французскую армию к прусской модели. Тем удивительнее, что эта реформа так и не была реализована.

Французская армия, впрочем, могла похвастаться своим вооружением. Сразу же после австро-прусской войны Наполеон III настоял на ее немедленном перевооружении новейшими скорострельными винтовками системы Шаспо. Это была первая винтовка во французской армии, заряжавшаяся с казенной, а не с дульной части, что позволяло пехотинцу перезаряжать свое оружие лежа. Французской военной промышленности предстояло в кратчайшие сроки освоить массовое производство этих винтовок, включая новое технологическое требование полной унификации и заменяемости деталей. Стандарты нового промышленного века были достигнуты лишь наполовину: детали с разных заводов подходили друг к другу плохо. Тем не менее, к лету 1870 г. силами нескольких крупных казенных военных заводов было произведено чуть более 1 млн Шаспо. Еще 350 тыс. винтовок более старых систем были переделаны в казнозарядные силами частных фирм[169]. Все вместе это с лихвой обеспечивало потребности армии в стрелковом оружии.

Винтовки Шаспо превосходили прусские игольчатые ружья системы Дрейзе и по скорострельности, и по эффективной дальности стрельбы (более чем в два раза). Так, прицельная дальность стрельбы винтовки Шаспо составляла 1200 метров, игольчатой винтовки — 600 метров[170]. Французская пехота получила в распоряжение действительно грозное и совершенное по меркам того времени оружие. Разумеется, оно не было лишено недостатков; к их числу относились сильная отдача (многие французские солдаты предпочитали в результате стрелять от бедра) и плохой прицел[171]. Вызывала вопросы и меткость французских солдат; впоследствии барон Зедделер, сопровождавшей в качестве российского военного наблюдателя прусскую армию, писал, что немцы «в отношении подготовки в стрелковом деле были выше французов <…> Масса французских войск стреляла плохо»[172].

В Пруссии сознавали свое отставание в области пехотного вооружения. Однако на масштабное перевооружение и пехоты, и артиллерии попросту не было средств. Поэтому преимущества французской винтовки старались преуменьшать. Альфред фон Вальдерзее, отправившийся в качестве военного атташе в Париж в начале 1870 г., получил от директора всеобщего военного департамента прусского военного министерства генерала Подбельского указание не беспокоить короля слишком благоприятными высказываниями о винтовке Шаспо: «Король после таких докладов устраивает нам трудные беседы, а мы все равно ничего не можем изменить <…> Кроме того, у Шаспо множество недостатков»[173].

В дальнейшем, уже в ходе войны, прусские командиры нередко вооружали трофейными французскими винтовками своих солдат. Нечто более или менее сопоставимое с винтовкой Шаспо имелось лишь у баварской армии в лице винтовки системы Вердера образца 1869 г. Благодаря своей скорострельности она получила прозвище «баварской молнии». Проблема заключалась лишь в том, что к началу войны «молниями» были вооружены лишь четыре егерских батальона; основным оружием баварской пехоты была винтовка Подевильса образца 1858 г., которую после австро-прусской войны спешно переделали из дульнозарядной в казнозарядную.

Еще одним французским «чудо-оружием» была митральеза. Издалека похожая на обычную пушку, эта система была, по сути, ранним прообразом пулемета. «Пучок» из двадцати пяти стволов малого калибра мог послать в сторону противника двести пуль в минуту. Митральезы были приняты на вооружение по личной инициативе Наполеона III — выпускника артиллерийского училища швейцарского Туна. Артиллерия того времени вела эффективный огонь против пехоты противника либо картечью на дистанции до 500 метров, либо шрапнельными снарядами c минимальной дистанцией поражения 1200 метров. Митральезы, по мысли императора французов, и были призваны заполнить образовавшуюся «слепую зону» на дистанциях 500–1400 метров. К лету 1870 г. французской промышленностью было изготовлено 190 штук. С началом боевых действий Рейнская армия располагала 28 батареями по 6 митральез каждая[174].

Достоинством митральез была относительная легкость перезаряжания, позволявшая вести огонь с убийственной скоростью. Однако не была решена проблема точности наведения и недостаточно широкого разброса пуль: всего 4–5 метров на малых дистанциях. Если на пути летящего «пучка» оказывался человек, его буквально разрывало на части, что производило неизгладимое впечатление на очевидцев. Однако эффективность огня против атаковавшей широким строем пехоты была невысока. Именно поэтому прусская армия, испытывавшая подобные конструкции, не стала принимать их на вооружение.

Митральезы были сразу же засекречены, что впоследствии не лучшим образом сказалось на их боевом применении. Из-за малого знакомства с ними в рядах самой французской армии оружие с огромным потенциалом применялось тактически неверно. Батареи митральез были приданы артиллерии и поначалу использовались для ведения контрбатарейного огня на максимальных дистанциях по артиллерии же противника. Прусская артиллерия в первых сражениях без особых сложностей будет подавлять рано обнаружившие себя и сами крайне уязвимые митральезы.

Вопреки устоявшемуся после войны мнению, используемые по назначению, то есть на средних дистанциях и против германской пехоты, митральезы оказались вполне эффективны. Они сыграли весьма заметную роль в целом ряде боев, например в отдельные эпизоды сражения при Гравелоте. Еще одним фактором было влияние новинки на моральный дух армии в начале войны. По свидетельству офицеров Рейнской армии, французские пехотинцы рядом с митральезами чувствовали себя в бою намного увереннее. Порой в бою было достаточно выдвинуть на помощь одну-единственную батарею митральез, чтобы удержать от паники целые подразделения[175].

Что же касается французской артиллерии, то здесь дела обстояли не лучшим образом: дульнозарядные бронзовые пушки значительно уступали по всем своим характеристикам казнозарядным стальным орудиям Круппа. Пожалуй, именно и только в этой сфере немецкое оружие наголову превосходило французское. Прусская полевая артиллерия была вооружена шестфунтовыми 90-миллиметровыми орудиями, конные батареи — четырехфунтовыми 80-миллиметровыми орудиями. Разрывные снаряды имели контактные взрыватели; шрапнельные боеприпасы к началу войны не вышли из стадии испытаний. Дальность стрельбы крупповских пушек приближалась к четырем километрам.

Французская полевая артиллерия была вооружена четырехфунтовыми пушками калибра 86,5 мм, в значительно меньшем количестве присутствовали 12-фунтовые 121-миллиметровые орудия. В отличие от прусских, французские снаряды были снабжены взрывателями дистанционного действия, срабатывавшими на дистанциях 1400–1600 или 2650–2950 метров. Имелись также шрапнельные боеприпасы. Дальность стрельбы французских четырехфунтовок составляла чуть более трех километров. Основная проблема, однако, заключалась в их более низкой точности. Преимущество крупповских орудий в этой сфере особенно ярко проявлялось на дистанциях от полутора до двух километров, на которых и разворачивалось большинство артиллерийских дуэлей в предстоявшей войне[176].

Отдельную заботу составляло плачевное состояние французского артиллерийского парка. По воспоминаниям генерала Тума, отвечавшего за материальную часть артиллерии, в январе 1867 г. военное министерство было не в состоянии оперативно обеспечить пушками даже один армейский корпус. Не лучшим образом обстояли дела и с крепостной артиллерией. Лафеты, пушки и снаряды самых разных калибров были хаотично разбросаны по стране, поскольку их перемещение обходилось слишком дорого. Современные нарезные пушки имелись только в Меце и Страсбурге. Военным министерством были предприняты попытки навести порядок в артиллерийском парке и ускорить его мобилизацию, однако к лету 1870 года, по оценке Тума, намеченное было реализовано лишь наполовину[177].

Серьезная проблема имелась также в области подготовки французских артиллеристов: их практически не учили взаимодействовать с другими родами войск, а также концентрировать огонь нескольких батарей на одном участке[178]. В дальнейшем именно способность пруссаков концентрировать на поле боя большие массы артиллерии и грамотно ими управлять станет одним из решающих факторов, определявших исход сражений. К 1870 г. насыщенность артиллерией в европейских армиях значительно выросла: в Пруссии она, например, составляла 3,5 орудия на тысячу солдат, в то время как в наполеоновской армии начала XIX в. аналогичный показатель равнялся 1,5[179]. Второй империей в июле-начале сентября было сформировано 206 батарей (1230 орудий), что давало примерную цифру в 4 орудия на 1000 солдат[180].

Слабым местом французской армии было состояние военно-медицинской службы. В течение 1850–1860-х гг. предпринимались попытки ее реформирования, создания новых центров подготовки военных медиков, расширения санитарной части. Это позволило существенно повысить квалификацию медицинского персонала, но, несмотря на все усилия, численность его было недостаточна. С 1852 по 1870 г. число врачей выросло с 1067 лишь до 1147, и многие вакансии оставались не заполнены. Сбор раненых на поле боя, как правило, осуществлялся людьми без малейшей квалификации: военными музыкантами и солдатами обоза. Санитарных повозок катастрофически не хватало, так что раненых вывозили обычно безо всякой заботы о гигиене и комфорте, на реквизированных крестьянских телегах и мулах[181].

Прусская армия, прошедшая через процесс реформирования в начале 1860-х годов, серьезно отличалась от французской. Всеобщая воинская повинность здесь изначально была реализована в более полной мере, а срок службы под ружьем составлял всего три года. После этого вчерашний солдат четыре года находился в резерве, а затем на пять лет зачислялся в ландвер, который превратился фактически в дополнительный резервный контингент. В ландвере числились и те, кто не попал в состав призывного контингента и не проходил военное обучение.

У обеспеченных слоев населения, как и во Франции, имелся способ «откупиться» от солдатской лямки, однако весьма оригинальным способом. Образованный молодой человек мог добровольно поступить в армию сроком на один год, полностью оплатить свое содержание и по истечении этого срока получить чин офицера ландвера, фактически выйдя в запас. Поскольку вооруженные силы пользовались большим престижем в прусском обществе, представители элиты и средних слоев охотно шли этим путем. Военная карьера была также выбором многих дворян. Прусский офицерский корпус сохранял социальную однородность, лица без приставки «фон» перед фамилией оставались в меньшинстве и редко добирались до высоких чинов.

Путь «от солдата до маршала» был и вовсе невообразим; для выходца из нижних чинов стать даже младшим офицером являлось несбыточной мечтой. Остававшиеся служить сверх срока обычно становились унтер-офицерами; в результате квалифицированный и профессиональный унтер-офицерский корпус был одним из козырей прусской армии.

Жесткая субординация была основой отношений между солдатами и офицерами в прусской армии. О французской «вольнице» немецкие рядовые могли только мечтать. Солдат был обязан подчиняться любому приказу офицера; за нарушением этого правила автоматически следовало строгое наказание. Как писал М. И. Драгомиров, «в отношениях с солдатом офицер резок, даже груб; случалось замечать иногда и ручную расправу, хотя весьма редко»[182]. Действительно, рукоприкладство постепенно уходило в прошлое. Однако в целом, как пишет Ф. Кюлих, «в обращении офицеров с солдатами все еще жива была пренебрежительная и совершенно унизительная манера родом из XVIII века»[183]. От солдат по-прежнему требовалось подчиняться, а не думать.

Здесь мы подходим к одному достаточно сложному вопросу. В качестве одной из причин побед прусского оружия многие авторы впоследствии называли поголовную грамотность солдат. Подразумевалось, что более образованный и развитый рядовой более умело и инициативно действовал в бою. «Обязательная народная школа придает также особый характер общей обязательной воинской повинности всей Германии, предоставляя ей возможность выставить в случае войны не орды гуннов и вандалов, у которых в сущности также существовала общая обязательная военная повинность, — а стройную армию, отлично организованную, в которой каждый сознательно и с пониманием дела исполняет возложенные на него обязанности» — писал М. Н. Анненков, лично присутствовавший в 1870 г. на театре военных действий[184].

Однако уже в то время данный тезис ставился под сомнение. М. Зиновьев, побывавший в Германии в начале 1870-х гг., писал: «Многие прусские рекруты, умеющие механически разбирать написанное и с трудом нарисовать несколько букв, а потому статистически отнесенные в разряд грамотных, не могут быть признаны таковыми»[185]. По его словам, «прусские офицеры далеко не считают своих рекрутов образованными» — истоки немецких побед следовало искать отнюдь не в благотворном влиянии народного образования[186]. Современные исследования подтверждают этот тезис. Действительно, в прусской армии грамотность солдат формально была практически поголовной; вопрос, однако, заключался в том, кого считать грамотным. Значительная часть рядовых могла, конечно, написать свое имя, но испытывала серьезные трудности с тем, чтобы черкнуть несколько строк родным на почтовой карточке. Вопрос о том, насколько инициативными были в бою прусские солдаты, еще будет затронут ниже.

Безусловно сильной стороной прусской армии являлся ее офицерский корпус. Как уже говорилось выше, он был достаточно однородным в социальном отношении — большинство составляли дворяне, и именно они формировали менталитет военной элиты. Важными составными частями этого менталитета были безусловное чувство долга, наступательный дух и самостоятельность. Чтобы стать офицером, необходимо было сдать специальный экзамен и пройти через процедуру выборов офицерами той части, где планировалось начать службу. Продвижение по службе осуществлялось достаточно равномерно. Уровень подготовки офицеров, высокий профессионализм и степень их самостоятельности неизменно вызывали восхищение у иностранных наблюдателей. Барон Зедделер писал: «Присутствуя при многих делах, рекогносцировках и объездах, мне неоднократно приходилось выслушивать различного рода донесения, и я всегда удивлялся, с какой ясностью, отчетливостью и умением оценивать свойство местности и взаимное положение сторон передавались донесения даже самыми молодыми офицерами»[187]. Прусские офицеры не боялись проявлять инициативу, тем более что на них возлагалась полная ответственность за подготовку и действия их подразделений. Легендарной стала фраза, сказанная одному из офицеров его вышестоящим начальником: «Король сделал Вас офицером, и Вы обязаны знать, когда не следует повиноваться приказам»[188].

В отличие от Франции, где в мирное время, по сути, не существовало на постоянной основе ни дивизий, ни корпусов, а в одном полку могли служить солдаты из разных концов страны, в Пруссии система комплектования носила территориальный характер. Территория государства была разделена на несколько корпусных округов (до 1866 г. их насчитывалось восемь); каждый корпус получал призывников из «своего» округа, что упрощало и ускоряло процесс мобилизации. Кроме того, поскольку в рамках одного подразделения служили земляки, это позволяло эффективно задействовать локальный патриотизм на поле боя. Только Гвардейский корпус комплектовался новобранцами со всей страны.

[158] Crépin A. Op. cit. P. 280–283.

[159] Jarras L. Op. cit. P. 35–36.

[160] Pietri F. Op. cit. T. III. 15 Juin. P. 730.

[161] См. подробнее: Wright G. Public Opinion and Conscription in France, 1866–70 // The Journal of Modern History. 1942. Vol. 14. No. 1. P. 39–41.

[162] Audoin-Rouzeau S., Becker. J.J. Op. cit. P. 48.

[163] Horne A. The fall of Paris. The siege and the Commune 1870–71. N.Y., 1966. Р. 42.

[164] Jacqmin Fr.-P. Les Chemins de fer pendant la guerre de 1870–1871. Paris, 1872. P. 47; Jarras L. Op. cit. P. 18–21.

[165] Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 327–328.

[166] [Trochu, général]. L’armée française en 1867. Paris, 1867. P. 134.

[167] Ibid. P. 135–136.

[168] Holmes E.R. The Road to Sedan: the French Army, 1866–70: Ph. D. Diss. University of Reading, 1975. P. 31. См. также: Defrasne E.R., col. L’Armée française au lendemain de Sadowa // Revue historique de l’ar-mée. 1968. Vol. 24. No. 2. P. 121–136.

[169] Crouzet F. Recherches sur la production d’armements en France (1815–1913) / L’économie franc̜aise du XVIIIe au XXe siècle: perspectives nationales et internationales. Paris, 2000. P. 159 n. 35.

[170] Der 18. August 1870. S. 3.

[171] Haselhorst O. Waffe, Waffengebrauch und Taktik im Deutsch-Französischen Krieg 1870/71 / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 231.

[172] Зедделер Л.Л. Пехота, артиллерия и кавалерия в бою и вне боя в германо-французской войне 1870–1871 годов // Военный сборник. 1872. Том 86. С. 38.

[173] Waldersee A.v. Denkwürdigkeiten des General-Feldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee. Bd. 1. Stuttgart-Berlin, 1922. S. 50.

[174] Koch R. Les canons à balles dans l’armée du Rhin en 1870 // Revue historique des armées. 2009. Vol. 255. P. 107.

[175] Rousset [L.], lt-col. Histoire générale de la guerre franco-allemande (1870–71). T. I. Paris, 1900. P. 64.

[176] Der 18. August 1870. S. 4.

[177] Thoumas [Ch.], général. Paris, Tours, Bordeaux: souvenirs de la Guerre de 1870–1871. Paris, 1893. P. 2–5.

[178] Schneider F.T. Der Krieg in französischer Sicht / Entscheidung 1870. S. 170.

[179] Kühlich F. Op. cit. S. 59.

[180] La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation (Documents annexes). Paris, 1911. P. 274.

[181] Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 303–304.

[182] Драгомиров М.И. Австро-прусская война. 1866 год. М., 2011. С. 49.

[183] Kühlich F. Op. cit. S. 71.

[184] Анненков М.Н. Указ. соч. С. 10.

[185] Зиновьев М. Заметки о германской армии // Военный сборник. 1873. Том 91. С. 241.

[186] Там же. С. 243.

[187] Зедделер Л.Л. Указ. соч. С. 93.

[188] Деметр К. Германский офицерский корпус в обществе и государстве 1650–1945. М., 2007. С. 260.