Железо и кровь. Франко-германская война: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С момента своего прихода к власти во Франции Луи-Наполеон стремился разрушить унизительную для статуса великой державы систему Венских соглашений 1815 г., призванных обезопасить мир от возобновления французской экспансии. Исход Крымской войны приблизил императора французов к заветной цели. Поражение на долгие годы обрекло Россию на политику «сосредоточения сил». Австрия, не ставшая ни для одной из сторон конфликта ни надежным союзником, ни хотя бы открытым врагом, фактически оказалась в изоляции. До самого начала 1860-х гг. дипломатия Франции могла пожинать плоды разрушения прежней системы союзов, не встречая сколь-нибудь серьезного противодействия.

Первым успехом на этом пути стала война в союзе с Сардинским королевством против Австрии в 1859 г. В конечном счете, Франция получила желаемые территориальные приращения, но ход событий пошел не по сценарию Парижа. На волне общенационального подъема итальянцы изгнали иностранных правителей, и на карте Европы в 1861 г. появилось объединенное Итальянское королевство. Наполеон III умудрился немедленно испортить отношения с соседом, оставив французские войска в Риме для обеспечения независимости Папского государства.

Столь же непоследователен император французов был и в отношениях с Российской империей. Примирение вчерашних противников произошло очень быстро. Петербург горел желанием поскорей избавиться от унизительных пут Парижского трактата и потому мог выступить потенциальным союзником Парижа в его ревизионистских проектах. Однако Наполеон III не смог побороть искушение попытаться прийти к той же цели на антироссийской основе, воспользовавшись восстанием в Царстве Польском в 1863 г. Его требование смягчить политику в отношении восставших было расценено Александром II как вмешательство во внутренние дела России.

В начале 1860-х гг. на волне итальянских и польских событий император французов объявил «принцип национальностей» — синоним современного права наций на самоопределение — руководящей идеей своей внешней политики. Сделать это было тем проще, что Франция, в отличие от соседних многонациональных империй, не имела ни своего «польского», ни «венгерского», ни «ирландского» вопроса. Национальное самоопределение еще не было нормой международной политики, но активно продвигалось в качестве таковой французской дипломатией. Этот принцип служил настоящим тараном против ненавистных для племянника Наполеона границ 1815 г. Франция стремилась подать пример. Присоединение к ней Ниццы и Савойи со значительным итальянским населением было оформлено соответствующим референдумом в обеих провинциях. «Принцип национальностей» до некоторой степени связывал руки Парижу в открывшемся внезапно «германском вопросе». Бисмарк умело подыгрывал Наполеону III, согласившись в 1866 г. на проведение в будущем соответствующего голосования среди жителей присоединенного к Пруссии Шлезвига, — впоследствии это обещание так и не было выполнено.

На деле же Наполеон III питал пагубную слабость к закулисным сделкам, прямо противоречившим декларируемым благородным принципам. Император неустанно носился с идеей глобальной перекройки европейских границ, которая обеспечила бы Францию весомыми приращениями. Это серьезно подрывало доверие европейских кабинетов ко многим его инициативам. Именно этим объяснялось то, что благая попытка Наполеона III по итогам событий в Польше инициировать созыв общеевропейского конгресса для урегулирования противоречий между великими державами окончилась унизительным провалом[71].

Еще более сложной дипломатическую игру Парижа делало то, что Наполеон III стремился вершить на равных с Великобританией подлинно «мировую политику». Не было континента, с которым император французов не связывал бы продвижение французских интересов. Вплоть до середины 1860-х гг. французская дипломатия действовала исключительно напористо. После поражения Российской империи в Крымской войне Париж заметно укрепил свое влияние во все еще зависимых от Турции балканских княжествах: Сербии, Черногории, Молдавии и Валахии. В 1856–1860 гг., в ходе так называемой Второй Опиумной войны, французы совместно с англичанами нанесли поражение Китаю и навязали ему неравноправный договор. В эти же годы была открыта для французской торговли и Япония. Параллельно Франция шаг за шагом подчиняла своей власти небольшие государства Индокитая. К 1863 г. была захвачена южная часть Вьетнама (Кохинхина), а также навязан протекторат Камбодже. Всего же за время правления Наполеона III территория французской колониальной империи более чем утроилась, превысив 1 млн кв. км.

Итальянские события приковали также на какое-то время внимание Наполеона III к Средиземноморью. В ходе одной из встреч с британской королевской четой император выдвинул масштабный проект раздела африканских владений Османской империи. Он предусматривал передачу англичанам Египта в обмен на признание Марокко за Францией и Испанией, а Триполитании — за Сардинией. Лондон также был заметно встревожен активностью французской дипломатии в Египте, где при поддержке Наполеона III Фердинанд Лессепс вел строительство Суэцкого канала.

В 1860 г. Франция активно вмешалась в события в другой провинции Османской империи — Сирии. Сирийский кризис был вызван резней христиан-маронитов в Дамаске и Ливане, учиненной местными мусульманами-друзами. Жертвами межрелигиозных столкновений стали по меньшей мере 10 тыс. человек. По настоянию Наполеона III в провинцию на год был введен французский экспедиционный корпус. Активное вмешательство французской дипломатии было обусловлено давними экономическими интересами в этом регионе. Однако англичане подозревали Наполеона III в стремлении превратить пребывание французских войск из временного в постоянное. Эти опасения имели под собой почву. Среди фантастических планов Наполеона III был и проект создания независимого арабского государства со столицей в Багдаде и духовным центром в Мекке, которое должно было объединить Египет и Сирию под властью алжирского эмира Абд аль-Кадира[72].

Однако дальнейшего развития сирийский проект Наполеона III не получил, поскольку внимание императора надолго отвлекла Мексиканская экспедиция, начавшаяся в декабре 1861 г. с отправки в Веракрус испанских, французских и британских войск. Поводом стало прекращение платежей по мексиканским долгам. С этой интервенцией был связан очередной грандиозный замысел императора французов: воспользоваться Гражданской войной в США, дабы утвердить в Мексике монархию во главе с европейским принцем и открыть Центральную Америку для европейских экономических интересов[73]. Выбор на роль императора Мексики австрийского эрцгерцога Максимилиана, брата императора Франца-Иосифа, был призван, ко всему прочему, способствовать австро-французскому сближению. Итог экспедиции оказался печальным: французские войска после долгой кампании против повстанцев были вынуждены покинуть Мексику в начале 1867 г., а отказавшийся эвакуироваться вместе с ними Максимилиан был расстрелян республиканцами.

Однако главные интересы французской дипломатии все же были связаны с событиями в Европе. Присоединение в 1860 г. Ниццы и Савойи французами заставило германские государства всерьез опасаться новой перекройки карты Европы за свой счет. Во франко-германских отношениях разразился первый острый кризис, который заставил даже пруссаков и австрийцев на время забыть о давних распрях. По всей Германии росли антифранцузские настроения, погасить которые Парижу удалось лишь после личной встречи Наполеона III с прусским королем Вильгельмом в Компьене в октябре 1861 г.

В окружении императора неизменно соперничали две группировки, которую с большой долей условности можно назвать «консервативной» и «либеральной». С 1863 по 1866 г. за свою долю контроля над внешней политикой Франции боролись министр иностранных дел Друэн де Люис и государственный министр Эжен Руэр. Первый из названных был категорическим противником германского объединения и призывал к союзу с Веной. Второй считал такой курс излишне догматичным и лишающим Францию желанных территориальных приращений. Наполеон III тяготел ко второму варианту, однако при условии гарантий независимости южногерманских государств как противовеса Берлину[74].

В своей германской политике Наполеон III также активно задействовал экономические и финансовые рычаги. В 1860 г. он предложил Прусскому королевству заключить взаимовыгодный торговый договор, и после двух лет переговоров соглашение было подписано, став еще одним подспорьем для Бисмарка в дальнейшей борьбе за Германию с австрийцами. Усилиями последнего к 1865 г. положения франко-прусского торгового договора были распространены на весь Таможенный союз. Что касается Наполеона III, то он стремился завоевать симпатии немецких деловых кругов, рассчитывая на политические дивиденды[75]. В то же время в ноябре 1865 г. император санкционировал предоставление Вене займа в 90 млн гульденов, в которых австрийское правительство в тот момент отчаянно нуждалось. По справедливой оценке Е. Поттингер, Наполеоном III движило стремление не только поддержать равновесие между германскими государствами, но и держать «германский вопрос» открытым[76].

Взаимное понижение Францией и Пруссией таможенных тарифов дополнили двустороннее соглашение о судоходстве сроком на 12 лет и конвенция о защите авторских прав. Французская промышленность и торговля извлекли из этих соглашений значительные выгоды. Значимость франко-германских торговых связей в 1860-е гг. не следует недооценивать. Германские государства были крупными поставщиками сельскохозяйственной продукции и (саарского) угля. В свою очередь, французский экспорт в Германию за годы существования Второй империи вырос в пять раз. Сбыт крупнейшей французской отрасли, текстильной (более половины всех занятых в промышленности), был в значительной мере завязан на Германию. Торговый баланс практически неизменно держался в пользу Франции, а товарооборот между соседями рос, несмотря на политические кризисы[77]. Все это дополнительно побуждало Париж до последнего избегать открытого разрыва с Берлином.

В новом раунде внутригерманского соперничества Австрии и Пруссии, открывшемся в середине 1860-х гг., Франция была склонна поддерживать дипломатически последнюю как более слабую. Развитию франко-австрийских политических связей, ко всему, препятствовала поддержка Парижем итальянских притязаний на Венецию — в то время провинцию Австрийской империи. Расчеты Наполеона III опирались на мнение большинства французских дипломатов и военных[78]. Оглушительный успех Берлина в австро-прусской войне 1866 г. стал для Парижа неожиданностью. Осторожное посредничество между Берлином и Веной отвечало, словами бессменного главы Политического управления французского МИД Ипполита Деспре, «внутренним инстинктам» Наполеона III[79], и он предпочел воздержаться от вмешательства. Его генералы, к тому же, разошлись в оценках готовности армии к возможным немедленным действиям на Рейне.

Кризис также хорошо высветил воцарившийся хаос во французской дипломатии. В то время как Друэн де Люис выдвигал идеи создания из рейнских провинций независимого королевства в качестве буферного государства между Францией и Пруссией, французский посланник в Берлине Бенедетти с одобрения императора и в прямом тайном контакте с Руэром в обход МИД вступил в переговоры с Бисмарком о судьбе Бельгии и Люксембурга. Желаемых территориальных компенсаций в обмен на усиление соседа, однако, гарантировать не удалось.

Исход «германского кризиса» 1866 г. стал поворотной точкой для французской политики и началом заката самой Второй империи. Говоря словами Д. Шоуолтера, «действительно проигравшим в 1866 г. был Наполеон III»[80]. Как унизительное поражение французской дипломатии эти события были восприняты и современниками. Многоопытный французский дипломат Адольф де Буркнэ мрачно предсказывал: «Франция была первой державой в Европе. После Пражского договора она таковой больше не является. Только война вернет ей положение, которое она могла с равным успехом отстоять видимостью борьбы»[81]. Итоги австро-прусской войны заставили Париж кардинально пересмотреть свою политику и взять курс на союз с Австрией.

После 1866 г. «германский вопрос» затмил по своей значимости все остальные направления французской внешней политики, сковав ее инициативу. Основные усилия Парижа отныне оказались направлены на то, чтобы изолировать Пруссию в Европе и избежать любых кардинальных перемен на Балканах — такой была цена сближения с монархией Габсбургов. Уже в сентябре 1866 г. французский МИД известил своих представителей за рубежом, что «интересы Австрии и Франции ни в чем не расходятся»[82]. Во имя своих отношений с Австро-Венгрией и Великобританией Наполеон III не мог ничего предложить в удовлетворение российских интересов. В итоге, к лету 1867 г. русско-французское сотрудничество прежних лет окончательно сошло на нет, подтолкнув Петербург к сближению с Берлином.

Французская дипломатия своим жизненно важным интересом отныне считала сохранение независимости четырех южногерманских государств: Баварии, Вюртемберга, Бадена и Гессен-Дармштадта. Линия по реке Майн, отделявшая их от Северогерманского союза, стала последним рубежом, на котором Франция еще могла помешать появлению на своих границах равного по силам соседа. Однако многие проницательные политики во Франции называли эти надежды иллюзорными. Все меньше надежд оставалось и на то, что события будут развиваться по «итальянскому сценарию», который обеспечивал бы Париж желанными территориальными компенсациями. Официально император французов открещивался от концепции «естественной» восточной границы по Рейну. После 1866 г. стало ясно, что таковая может быть приобретена только в случае военного разгрома Пруссии. Последующие события показали, что войны Наполеон III страшился. Его внимание переключилось на соседний крошечный Люксембург и Бельгию.

С 1866 по 1869 гг. взаимоотношения Франции и Пруссии оставались напряженными. В январе 1868 г. французская компания Восточных железных дорог приобрела долгосрочное право на эксплуатацию крошечной железнодорожной сети Люксембурга. Это стало небольшой компенсацией Франции за проигрыш в «люксембургском вопросе» годом ранее. Девять месяцев спустя та же французская кампания попыталась выкупить две бельгийские частные железнодорожные кампании, оказавшиеся на грани банкротства. Сделка имела определенное стратегическое значение и поддерживалась французским правительством. Однако когда в начале 1869 г. переговоры вступили в решающую стадию, официальный Брюссель сделку заблокировал. В Париже немедленно — и безосновательно — заподозрили за всем этим происки Бисмарка. При британском посредничестве компромисс был найден, однако эпизод прекрасно характеризовал состояние умов в Париже. Слова генерала Дюкро выражали общее настроение: «Мы никак не можем искренне и всецело примириться с тем положением, в которое нас поставили грандиозные промахи 1866 года, и все так же не можем решиться на войну <…> Ступив один шаг вперед, мы затем делаем два шага назад»[83].

Французское общественное мнение также было значимым фактором, с которым приходилось считаться правительству. Основная масса французов, разумеется, была далека от возможности следить за перипетиями международной политики. Однако настроения нации в пользу мира не были секретом для правительства. Особенно ярко это проявилось в бурной реакции населения на попытки осуществления весьма радикальной военной реформы, речь о которой более подробно пойдет дальше. Суть закона сводилась к расширению категорий граждан, охваченных системой военной подготовки. Это не только вызвало стойкое убеждение крестьян, что новая система поголовно отнимает у них сыновей и грозит скорым разорением, но и разожгло опасения, что подобная реорганизация армии неизбежно предрекает скорую войну. Французские прокуроры завалили министра юстиции сообщениями, что любая война за пределами границ страны, включая войну против Германии, у населения непопулярна. Им вторили отчеты префектов департаментов[84].

В марте 1867 г. в стране развернулась целая кампания по сбору петиций против обсуждавшегося Парламентом военного закона, которая охватила 36 департаментов и собрала не менее 20 тыс. подписей. Протесты в равной мере охватили как известную своей приверженностью Бурбонам Бретань, так и прореспубликанский Дофинэ и бонапартистский Юг. Особенно сильны были опасения жителей пограничных с Германией областей. Петиция промышленников эльзасского Мюлуза — города, прославившегося впоследствии своими стойкими профранцузскими симпатиями, мрачно предсказывала: предоставить в распоряжение исполнительной власти 800-тысячную армию — значит бросить вызов, который «посеет беспокойство соседей и увеличит шансы на войну вопреки единодушному мнению страны, требующей и желающей лишь мира»[85]. Уверения в патриотической решимости защищать страну в случае вторжения и осуждение любых планов войны наступательной — таков был рефрен, повторявшийся в петициях по всей стране.

Тем не менее, Наполеон III деятельно готовился к возможному столкновению с восточным соседом. В сентябре-октябре 1869 г. император французов обменялся посланиями с австро-венгерским императором Францем-Иосифом и итальянским королем Виктором-Эммануилом II, смысл которых сводился к решимости поддержать друг друга в случае военного конфликта с какой-то иной державой. Вена стремилась улучшить свои дипломатические позиции в случае конфликта с Россией на Балканах, ситуация на которых в очередной раз обострилась. Париж взамен ждал взаимности в случае войны с Пруссией. Этот обмен письмами был далек от формального союза и не давал никаких гарантий поддержки. Наполеон III, однако, предпочитал тешить себя иллюзиями.

На французскую политику все сильней влиял еще один фактор: состояние здоровья Наполеона III. В конце 1860-х гг. все очевидцы отмечали резкие перемены в его привычках и образе жизни. Шестидесятилетний монарх выглядел старше своих лет, его флегматичность сменилась апатией. Причиной тому был камень в почках, однако ни нация, ни семья императора не были извещены обо всей тяжести болезни[86]. В августе-сентябре 1869 г. болезнь обострилась настолько, что император несколько раз терял сознание на публике, спровоцировав панику на Парижской бирже. Врачи снимали невыносимые боли венценосного пациента лошадиными дозами опиума и не решались на операцию, в то время очень рискованную. Болезнь императора ставила под угрозу возможность гладкой передачи власти его несовершеннолетнему сыну, а также вызвала оправданные опасения у потенциальных союзников Франции. По мере ослабления здоровья и падения активности монарха отсутствие отлаженного механизма выработки внешнеполитических решений сказывалось все сильней[87].

Император французов при этом был далек от того, чтобы прямо провоцировать Пруссию. Письма личного секретаря Наполеона III, верного корсиканца Франческини Пьетри — его неотступной «второй тени»[88], хорошо показывают царившие в окружении императора надежды на то, что ход германских дел может повернуться не в пользу Берлина и столкновения с ним можно будет избегнуть вовсе: «Этот час обязательно пробьет, и если мы будем искусны, если нам будет благоволить ряд счастливых обстоятельств, то наши опасения могут рассеяться. Но до того момента мы должны быть неустанно бдительны и неутомимо трудиться над тем, чтобы стать сильнее»[89].

До тех пор, пока Берлин уважал независимость южногерманских государств, Франция оставалась пассивна. Однако Наполеон III не мог допустить повторения ситуации 1866 г., нового дипломатического поражения и дальнейшего падения престижа династии. Это опасно приближало Францию к черте прямого конфликта со своим восточным соседом.

Глава 3

Самая известная в мире депеша

В начале 1870 г. ситуация в Европе казалась обманчиво спокойной. Во Франции к власти пришло новое либеральное правительство во главе с Эмилем Оливье, сосредоточившее все свое внимание на проведении реформ. Оливье не скрывал, что успех последних во многом зависел от спокойствия на французских границах. Новый министр иностранных дел Наполеон Дарю не считался бонапартистом, несмотря на то что он был сыном интенданта Великой армии и крестником самого императора Наполеона I[90]. Он вполне разделял мнение Наполеона III о том, что время уступок Пруссии прошло, но одновременно предпринял ряд примирительных жестов.

Одним из таких жестов было пригласить Берлин пойти на взаимное поэтапное сокращение ежегодного контингента призывников. В окружении императора по отношению к идее с самого начала питали скепсис, который, со своей стороны, спешил подкрепить из Берлина и французский военный атташе Штоффель[91]. Проект был откровенно невыгоден Пруссии и реализации не получил. Войдя в курс дел французского внешнеполитического ведомства, Дарю был поражен отсутствием сколь-нибудь четкого и последовательного курса. Открытие это быстро подтвердилось легкостью, с которой министр был отправлен в отставку.

В мае 1870 г. либеральные преобразования предшествовавших лет были вынесены Наполеоном III на одобрение нации и получили на состоявшемся референдуме поддержку более 7 млн французов. Ликуя, император сказал сыну, что тот в известном смысле «коронован». Даже непримиримые противники Второй империи говорили об упрочении положения династии[92]. Изводившая императора болезнь на какое-то время отступила, вселив в его сторонников надежду на то, что внутриполитический кризис благополучно преодолен. Многие республиканцы впоследствии выражали убеждение, что именно успех плебисцита побудил императора пуститься на военную авантюру[93].

Тогда же в кабинете Оливье произошли кадровые перестановки, оказавшие большое влияние на последующие события. Новым министром иностранных дел стал герцог Агенор де Грамон, кадровый дипломат, прежде на протяжении девяти лет занимавший пост французского посла в Вене. Грамон был известен как один из самых ярых поборников союза с Австро-Венгрией, что не сулило ничего хорошего для франко-прусских отношений. Став министром, Грамон вдобавок оказался посвящен императором в тайну секретных переговоров с Францем-Иосифом, что должно было самым негативным образом отразиться на настроениях импульсивного герцога.

[71] Bruley Y. La diplomatie du Sphinx. Napoleon III et sa politique internationale. Paris, 2015. P. 230–231.

[72] Emerit M. La question algérienne en 1871 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1972. Avril — Juin. T. XIX. P. 261.

[73] Cunningham M. Mexico and the foreign policy of Napoleon III. N.Y., 2001. P. 202–204.

[74] Bruley Y. Op. cit. P. 232–234, 239.

[75] Poidevin R., Bariéty J. Les relations franco-allemandes, 1815–1975. Paris, 1977. P. 57–59.

[76] Pottinger E.A. Napoleon III and the German crisis 1865–1866. Cambridge, 1866. P. 43–46.

[77] Soleymani D. Les échanges commerciaux entre la France et les États allemands, 1834–1869. Bonn, 1996. P. 156–157; Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre. P. 39–40.

[78] Bruley Y. Op. cit. P. 237; Pottinger E. A. Op. cit. P. 82–84.

[79] Цит. по: Bruley Y. Op. cit. P. 242.

[80] Showalter D. The wars of German unification. L., 2015. Р. 213.

[81] Цит. по: Knapp J.M. Behind the diplomatic curtain: Adolphe de Bourqueney and French foreign policy, 1816–1869. Akron, 2001. P. 282–283.

[82] Origines diplomatiques…Vol. 12. No. 3598. P. 301.

[83] La vie militaire du general Ducrot d’après sa correspondance (1839–1871). T. II. Paris, 1895.P. 304.

[84] Crépin A. Défendre la France: Les Français, la guerre et le service militaire, de la guerre de Sept Ans à Verdun. Rennes, 2005. P. 291–296.

[85] Цит. по: Ibid. P. 299.

[86] Anceau E. Op. cit. P. 747–475.

[87] Bruley Y. Op. cit. P. 244–245.

[88] Sanguinetti E., Sanguinetti S. Tito Franceschini Pietri. Les dernières braises de l’Empire. 2015. P. 31.

[89] Pietri F. Lettres au Colonel Stoffel (1866–1877) // La Revue de Paris. 1911. T. III. 15 Juin. P. 733.

[90] Черкасов П.П. Указ. соч. С. 335.

[91] Pietri F. Op. cit. T. IV. 1 Juli. P. 125–126; Stoffel E., colonel. Rapports militaires écrits de Berlin, 1866–1870. Paris, 1871. P. 401–402.

[92] См.: Price R. The French Second Empire. An anatomy of political pow-er. Cambridge, 2001. P. 412.

[93] Arago É. L’Hôtel de ville de Paris au 4 septembre et pendant le siège. Paris, 1874. P. 11.