Железо и кровь. Франко-германская война: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В условиях кризиса все ключевые решения — включая злополучное требование гарантий — фактически принимались Наполеоном III и герцогом Грамоном. Даже глава правительства Оливье был извещен о содержании инструкций Бенедетти постфактум. Не принимал никакого участия в подготовке этого демарша и аппарат французского МИД, включая главу политического отдела Ипполита Деспре. По свидетельству последнего, с 5 по 15 июля Грамон метался между загородной императорской резиденцией в Сен-Клу, Парламентом и своим рабочим кабинетом на набережной Орсэ, а работа МИД свелась преимущественно к лихорадочной расшифровке и отправке срочных телеграмм[127]. Трезвый анализ ситуации оказался принесен в жертву скорости реакции. Наиболее явно это проявилось в связи с решающим заседанием совета министров 14 июля. Грамон не только не удосужился предварительно проверить, соответствует ли содержание Эмской депеши реальности, но и подлил масла в огонь, сообщив коллегам-министрам о намерении Бисмарка в качестве следующего шага выдвинуть французскому правительству новые требования.

Утром 15 июля правительство запросило у Законодательного корпуса выделения средств на проведение мобилизации. Небольшая группа оппозиционных депутатов во главе с Адольфом Тьером тщетно указывала на то, что мирные средства еще не исчерпаны, а повод для кровопролития слишком ничтожен. Тьер считал, что отсрочка решения даст время иностранным державам вмешаться в разворачивающийся кризис и оказать необходимое давление на Пруссию. В ответ Грамон запальчиво заявил, что любая отсрочка играет лишь на руку Пруссии, уже начавшей свои военные приготовления. Министр иностранных дел отказывался вести дальнейшие дипломатические переговоры, требовал объявить Пруссии войну и угрожал в противном случае незамедлительно подать в отставку[128]. Происходящее было поистине парадоксальным.

Под давлением депутатов главе правительства пришлось публично признать, что содержание Эмской депеши не соответствовало реальным событиям. Бенедетти не наносил прусскому королю оскорбления и сам, в свою очередь, не был оскорблен. Но Оливье, как и Грамон, делал акцент на широком обнародовании «Эмской депеши» прусским правительством как доказательстве устремления последнего к войне. В итоге, решение о военных кредитах было принято французскими парламентариями почти единогласно. Они не проявили, по меткому замечанию У. Сермана, мудрости «выступить против объявления войны, к которой они столь любезно отказались подготовиться, чтобы иметь возможность ее выиграть»[129].

Во Франции хватало и тех, кто выступал за разрешение кризиса дипломатическим путем. В частности, против войны выступал французский дипломатический корпус[130]. Вплоть до самого конца оставалась открытой альтернатива вынести франко-прусские разногласия на суд европейских держав. Париж вполне мог рассчитывать на сочувствие «Европейского концерта», поскольку в испанском вопросе Бисмарк действовал на свой страх и риск, не заручившись поддержкой других держав. Перевести все в плоскость юридической казуистики с большой долей вероятности означало разрядить «испанскую бомбу», столь искусно начиненную в Варцине. Однако целью Наполеона III к этому моменту, по всей видимости, была война, а не мир. Военный министр маршал Лебёф заверил императора, что, начав незамедлительно мобилизацию, французская армия получит решающее преимущество над противником.

Лебёф внес немалую лепту и в то, чтобы склонить к войне правительство и парламент. 15 июля он заверил специальную парламентскую комиссию в том, «что армия архиготова». В ответ на уточняющий вопрос он пояснил, что «даже если война продлится год, армии не придется покупать даже пуговицы на гетры [пехотинца]»[131]. Военный министр, функции которого в рамках системы Второй империи сводились к администрированию, имел в виду ровно то, что армия не будет иметь проблем с любого рода довольствием. Но очень скоро фраза о «готовности вплоть до последней пуговицы» стала восприниматься как свидетельство преступного легкомыслия, с которым император и правительство ввергло страну и народ в катастрофическую войну.

Впрочем, свидетельства начальника французского Генштаба генерала Луи Жарраса показывают, сколь противоречива была позиция даже самых проницательных и информированных французских военных. Это хорошо видно на примере уже покойного к тому моменту военного министра маршала Ниэля. С одной стороны, он открыто признавал отставание от Пруссии по целому ряду аспектов и необходимость реформ. С другой — он также полагал, что Франция уже фактически живет в ситуации «перемирия» с Пруссией и бесконечно откладывать решающее столкновение невозможно. Еще в 1868 г. Ниэль прямо заявлял императору, что армия к войне готова, но давал понять, что без союзников победа ей далеко не гарантирована, и дело теперь за дипломатами[132]. Все это должно заставлять историков избегать соблазна придавать какой-либо одной фигуре судьбоносный характер в контексте начавшегося кризиса.

Наполеон III, Грамон и Оливье впоследствии подчеркивали, что принимали свои решения под давлением общественных настроений[133]. Об этом прямо говорилось в обращении императора к депутатам Законодательного корпуса по случаю объявления войны: «Наши решения продиктовала нация в своем неодолимом и единодушном порыве»[134]. Ту же мысль он повторил при встрече с Вильгельмом I после своего пленения. Бисмарк впоследствии с удовольствием ухватится за этот тезис, оправдывая территориальные притязания к Франции: неизбывная воинственность французской нации требовала дать немцам средство обезопасить свои границы.

Многие биографы Наполеона III были солидарны с ним в том, что император лишь следовал за ясно выраженным на бульварах мнением народа. Однако трудно предполагать, что император мог быть настолько оторван от реальности. По мнению А. Гутмана, настроения «истинной Франции» Наполеон III, напротив, представлял себе лучше кого бы то ни было[135]. Отношения власти и общества были в лучшем случае «взаимной манипуляцией»[136], и то, что правительство если не прямо организовало, то всячески поощряло патриотические манифестации, не было секретом ни для кого из современников.

На деле из-за скоротечности предвоенного кризиса подавляющее большинство французов осознало всю опасность ситуации лишь за считанные дни до объявления войны. Знаменитые манифестации на улицах французской столицы с призывом «На Берлин!» насчитывали в эти дни лишь несколько тысяч участников[137], преимущественно молодежь, что едва ли говорило даже за весь Париж с его двухмиллионным населением. Европейские дипломаты, спешившие сообщить в свои столицы о настроениях во Франции, руководствовались статьями парижских газет и той картиной, что разворачивалась под балконами их резиденций.

Во французской провинции же вплоть до 13 июля царило почти полное неведение. Когда же война стала реальностью, мало кто выказал здесь воинственное воодушевление. Как подчеркивает С. Одуэн-Рузо, патриотические манифестации стали множиться лишь после того, как войска начали отправляться к границе. Население реагировало в точности так же, как на войну с Россией в 1854 г. и на войну с Австрией в 1859 г.[138] Антипрусские демонстрации на улицах Парижа могли помочь Наполеону III справиться со своей нерешительностью, но, разумеется, не диктовали императору образ действий.

Однако справедливо также и то, что голоса против войны были немногочисленны даже в рядах оппозиции. Многие республиканцы разделяли мнение о том, что «мы не можем допустить унижения и позволить уже и так слишком значительной державе расширить границы своей империи, укрепить свои силы и влияние в угоду своим чрезмерным амбициям»[139]. Молодой патриотично настроенный инженер Марсель Жозон писал 17 июля: «Я сожалею об этой войне, которая, как мне кажется, началась по личным мотивам Государя, абсолютно чуждым подлинной [защите] чести нашей страны. Тем не менее, я считаю, что перед лицом нависшей над Францией угрозы <…> все должны предать забвению ошибки правительства и предложить ему содействие в меру своих сил»[140]. Голосовал за предоставление правительству военных кредитов и лидер левых республиканцев Леон Гамбетта. Он желал Наполеону III победы, которая могла бы «смыть 2 декабря [дата переворота 1851 г. — прим. авт.] в водах Рейна», — победы, плоды которой, как он верил, пожнет будущая республика[141].

Вслед за голосованием о военных кредитах во французском парламенте оба противника начали активные военные приготовления. Еще 14 июля французская компания Восточных железных дорог адресовала призыв инженерам отправиться вместе с войсками в качестве добровольцев на театр предстоящих боевых действий, чтобы заняться разрушением и реконструкцией железнодорожных путей противника[142]. Утром 15 июля приказ о полномасштабной мобилизации был отдан и прусской армии, причем, по сведениям французского военного атташе, срок готовности для отдельных армейских корпусов был сокращен до 11 дней. Штоффель вполне точно предсказывал, что полновесные немецкие армии могут появиться на французской границе уже через 20 дней[143].

Предложения о посредничестве, выдвинутые Россией и Великобританией, своего действия уже не возымели. 19 июля 1870 г. Франция официально объявила Пруссии войну. Этот день был связан в памяти немцев с Освободительной войной 1813 г.: 19 июля 1870 г. исполнялось 60 лет со дня кончины матери прусского короля Вильгельма I — королевы Луизы, той самой, которая на коленях умоляла Наполеона I пощадить Пруссию после разгрома под Йеной в 1806 г. и из-за своей скорой смерти после резкого отказа Бонапарта стала почитаться в народных легендах как мученица и заступница. Неудивительно поэтому, что с объявлением войны племянником Наполеона Бонапарта ее сыну старые легенды получили новое рождение.

Глубоко символично, что 19 июля Вильгельм I посетил усыпальницу своих родителей в Шарлоттенбурге, и в тот же день по его решению была возрождена традиция награждения легендарным «Железным крестом», учрежденным 10 марта 1813 г. Фридрихом-Вильгельмом III, опять же в память о своей покойной супруге[144]. Все необходимые исторические параллели для пробуждения немецкого национального духа были проведены. Дальше свое слово должны были сказать пушки.

Мера ответственности каждого из участников июльского кризиса за возникновение войны навсегда останется предметом споров и интерпретаций. Важно избегать чрезмерного упрощения картины. Как и любой монарх, Наполеон III не мог не учитывать настроений своего двора, ближайшего окружения и министров. Однако исследователи спорят о степени влияния, которым обладали «элиты» при формировании внутренней и внешней политики Второй империи. Все они сходятся в том, что за спиной императора никогда не стоял «серый кардинал». Император был открыт чужому мнению, но никогда не давал понять, что намерен последовать выслушанному совету[145]. Важно, однако, отметить, что судьбоносные решения июля 1870 г. принимались им совместно с министрами. Трудно также спорить с тем, что инициатива развязывания кризиса с самого начала принадлежала прусскому министру-президенту. Но убеждение, что конфликт, рано или поздно, неизбежен, было в равной мере широко распространено как в Париже, так и в Берлине. Поэтому, говоря об ответственности за войну, можно в целом согласиться с У. Хелперином, писавшим: «Вину нельзя возлагать на какую-то одну сторону — только на обе»[146].

Глава 4

Две шпаги

«Признайся, парень: вами командовали переодетые французские офицеры! Самостоятельно вы не смогли бы добиться такого успеха!» — кричал австрийский офицер на одного из немногочисленных пленных пруссаков после поражения при Садовой. Эта фраза показалась наследнику прусского престола Фридриху Вильгельму настолько примечательной, что он поспешил зафиксировать ее в своем дневнике. «О большем комплименте мы и мечтать не могли», — добавил он уже от себя[147].

Нашим современникам прусская армия часто представляется совершенной, не знавшей себе равных военной машиной. Однако подобную репутацию она заработала себе только по итогам Войн за объединение. В 1860-е гг., как и в предшествующие десятилетия, лучшей армией Европы считалась французская. Над ней все еще сиял ореол Наполеоновских войн — четырем великим державам Европы пришлось тогда объединить свои силы, чтобы одолеть ее. В дальнейшем она почти не знала поражений: в 1850-е гг. были выиграны войны против России, Австрии и Китая, а продолжавшаяся с 1830 г. колониальная война в Алжире, хотя и растянулась на несколько десятилетий, клонилась к победному окончанию. Помимо всего прочего, Алжир стал прекрасной «кузницей кадров» для французского офицерского корпуса. Единственным темным пятнышком оказалась Мексиканская экспедиция 1860-х гг. — но там изначально действовал лишь ограниченный контингент, а вывод войск имел под собой скорее политические, нежели военные основания. «Вспомним отзывы тогдашних военных журналов о французской армии — как тогда все ей поклонялись, — писал несколько лет спустя российский офицер. — Все, что было сделано и принято в войсках Франции, считалось разумным и достойным полного подражания»[148].

Высокий профессионализм французской армии обеспечивался не в последнюю очередь способом ее комплектования. Каждый год на основе жребия из очередного контингента выбиралось необходимое число рекрутов, которые затем должны были прослужить под знаменами семь лет. Многие из них потом добровольно оставались в армии. Теоретически в жеребьевке участвовали все, но представители обеспеченных слоев населения могли откупиться от военной службы, наняв вместо себя «заместителя». Такая система позволяла, помимо всего прочего, обеспечить изоляцию армии от общества и превратить ее в надежную опору режима — задача, весьма актуальная для европейских монархов середины XIX в.

Офицерский корпус комплектовался двумя путями — из воспитанников офицерских школ и из унтер-офицеров; между двумя этими категориями существовали серьезные трения. При этом соотношение между двумя категориями делало французскую армию одной из самых «демократических»: к 1869 г. 61 % офицеров происходил из унтер-офицерской среды[149]. Служба в армии не считалась особенно почетной, и материальное положение младших офицеров вызывало постоянные жалобы. Зато во французской армии рядовой солдат действительно носил в ранце маршальский жезл — об этом красноречиво говорит история Франсуа Базена. Начав военную службу в 20-летнем возрасте в 1831 г., он сражался в Алжире, Крыму, Сардинии и Мексике и в 1864 г. стал маршалом Франции.

История Базена имела и свою обратную сторону: одним из самых высокопоставленных военачальников стал человек, по своему образованию и кругозору слабо подходивший на эту должность. Впрочем, Базен оставался во многом исключением из правил: французский генералитет, как и везде в Европе, составляли представители знати или обеспеченных слоев общества. Их продвижение по служебной лестнице чаще определяло происхождение и статус, чем личные способности. Уровень подготовки офицерских кадров вообще был ахиллесовой пятой французской армии: три четверти выходцев из низов имели лишь начальное образование, а ротами и батальонами командовали уже пожилые люди, проделавшие долгий путь от рядового до офицера[150].

Более 80 % французских генералов были выпускниками военных училищ (в том числе знаменитого училища Сен-Сир), но уровень полученного там образования, что с тревогой отмечали даже министерские комиссии, оставлял желать лучшего[151]. Программа Сен-Сира в то время основывалась больше на зазубривании регламентов и закалке характера, нежели на изучении стратегии. Сюда поступали представители обеспеченных слоев населения, в том числе французские аристократы; между ними и выходцами из солдат пролегала социальная пропасть.

Среди унтер-офицеров и рядовых, особенно старослужащих, были достаточно широко распространены пьянство и презрение к дисциплине. Мелкие нарушения устава считались добродетелью. Впрочем, как справедливо отмечает Д. Шоуолтер, считать это признаком низкого качества французских солдат нет никаких оснований; в конечном счете, такое же демонстративно пренебрежительное отношение к военной бюрократии и уставным условностям являлось визитной карточкой элитных спецподразделений в ХХ в[152].

В целом в середине XIX в. лица, ответственные за развитие вооруженных сил, предпочитали почивать на лаврах, не считая нужным что-то всерьез менять. Даже опыт Крымской кампании, во многих отношениях негативный, не повлек за собой масштабных реформ. В результате французская армия оказалась слабо подготовленной к начавшейся эпохе индустриальных войн. Организационные вопросы решались неудовлетворительно, и только быстрая победа над австрийцами позволила в 1859 г. скрыть от внимания общественности тот факт, что развертывание в Северной Италии являло собой печальную картину. Солдаты прибывали на театр военных действий без самого необходимого оснащения, система снабжения практически полностью отказала[153].

Наиболее проницательным представителям французского генералитета, как и самому императору, кампания 1859 г. продемонстрировала необходимость реформ. Но реорганизация неизбежно должна была оказаться сложной, дорогой и потому откладывалась. Парламент выступал против увеличения военных расходов. Фактически во Франции сложилась в этой сфере примерно та же ситуация, что и в Пруссии; однако на риск собственного «конституционного конфликта» император идти не хотел.

Подхлестнула процесс реформ лишь прусская победа над австрийцами в 1866 г., масштаб и скорость которой стали для французской военной и политической элиты настоящим шоком. Стало очевидно, что на восточной границе страны существует потенциальный противник, с которым необходимо считаться. Ключевым стал вопрос восполнения недостатка обученных резервов. Подсчеты французских военных показывали, что уже в 1866 г. одна Пруссия, без учета контингентов Северогерманского союза, могла выставить с учетом резервистов больше войск, чем сама Франция. Последняя в скоротечном конфликте реально могла рассчитывать лишь на 385 тыс. человек, а за вычетом контингентов, находившихся в то время в Мексике, Риме и Алжире, и вовсе на 250 тыс.[154]

По иронии судьбы, самый горячий поклонник прусской системы и, в частности, принципа всеобщей воинской повинности, находился на французском престоле. Наполеон III еще в бытность претендентом на власть в 1843 г. опубликовал в республиканской газете «Прогре дю Па-де-кале» серию статей, в которой обрушивался на существовавшую в стране систему официального откупа от военной службы и призывал обратить внимание на подготовку обученных резервов действующей армии. Обоснование было идеологическим: «Прусская организация — единственная, что подходит нашей демократической природе, нашим эгалитарным привычкам»[155]. Теперь же доводы стратегического порядка перевешивали все остальные.

Уже в августе 1866 г. генерал Кастельно по распоряжению Наполеона III подготовил проект введения обязательной военной службы. Однако против этого выступили сами генералы, включая военного министра маршала Рандона. Они не верили в военную ценность необстрелянных резервистов и предпочитали полагаться на небольшую, сплоченную и профессиональную армию. Министры указывали на финансовые издержки, опасались недовольства в стране и подрыва популярности режима. Внутриполитические и финансовые соображения оставляли лишь узкое пространство для возможных преобразований. В дальнейшем на каждом новом этапе обсуждения проект реформы все больше лишался своего прежнего революционного для французской военной системы значения[156].

С конца октября до начала декабря 1866 г. специально созванное императором совещание двух десятков военных и министров успело рассмотреть и отбросить шесть проектов военной реформы, включая императорский. К концу года работа комиссии фактически зашла в тупик. В декабре 1866 г. император опубликовал новый и менее радикальный проект, который, однако, ставил целью достичь численности французской армии в военное время в 1 млн 232 тыс. чел. Жеребьевка среди достигших призывного возраста должна была сохраниться: жребий отводил юношам призывного возраста либо службу на протяжении 6 лет, либо нахождение на этот же срок в резерве действующей армии и периодические военные сборы. По истечении 6 лет обе категории зачислялись в ряды мобильной гвардии — аналог прусского ландвера. Ее назначением должно было стать пополнение в случае войны гарнизонов крепостей и выполнение задач в тылу армии, включая поддержание общественного порядка.

Выход из тупика предложил маршал Адольф Ниэль, назначенный в январе 1867 г. военным министром. Надо отметить, что Ниэль не во всем поддерживал проекты императора и само его назначение было признанием готовности со стороны последнего на компромисс. Согласно проекту Ниэля, наряду с сохранением ядра профессиональной армии следовало воссоздать Национальную гвардию — всеобщее ополчение, впервые появившееся в эпоху Великой Французской революции. Она должна была состоять из двух половин: «мобильной» и «оседлой» (мы, как и большинство исследователей, будем называть их в дальнейшем для простоты мобильной и национальной гвардией соответственно). В ее состав входили все юноши призывного возраста ростом не менее 155 см, избежавшие военной службы. При помощи периодических учебных сборов они получали маломальскую боевую подготовку и в случае войны могли пополнить действующую армию. После обсуждения в Государственном совете проект Ниэля принял итоговые очертания: пять лет действительной службы и четыре года в резерве для вытянувших «плохие номера» и, соответственно, четыре года в резерве и пять лет в рядах мобильной гвардии для счастливчиков. Освобожденные от действительной службы и выкупившие себе замену также зачислялись в мобильную гвардию сроком на пять лет с ежегодными двухнедельными военными сборами[157].

[127] Bruley Y. Le Quai d’Orsai Impérial… P. 431–432.

[128] Journal du siege de Paris… Vol. I. Paris, [1873]. P. XII–L.

[129] Serman W. Remarques sur les préparatifs militaries français à la veille de la guerre // La guerre de 1870/71 et ses consequences. P. 101.

[130] Rothan G. Souvenirs diplomatiques: L’Allemagne et l’Italie en 1870 et 1871. Vol. 1. Paris, 1885. P. 21.

[131] Serman W. Op. cit. S. 101.

[132] Jarras L. Souvenirs du général Jarras, chef d’état-major général de l’armée du Rhin (1870). Paris, 1892. P. 26–33.

[133] Ср.: Price R. Op. cit. P. 428.

[134] Journal du siege de Paris… Vol. I. Paris, [1873]. P. LXIII.

[135] Gouttman A. Op. cit. P. 177.

[136] Chanet J-Fr. ‘From the Wound a Flower Grows’: A Re-Examination of French Patriotism in the Face of the Franco-Prussian War / Nationhood from Below: Europe in the Long Nineteenth Century. L., 2012.P. 216.

[137] Ollivier E. L’Empire liberal.T. XIV. P. 116. В силу отсутствия архивных данных, оценки Оливье поддерживаются современными исследователями: Milza P. Op. cit. P. 54.

[138] Audoin-Rouzeau S. French Public Opinion in 1870–1871 and the Emergence of Total War // On the Road to Total War: the American Civil War and the German Wars of Unification, 1861–1871. Cambridge, 1999. P. 396–397; Audoin-Rouzeau S., Becker J.J. Op. cit. P. 55–57.

[139] Lelorrain J. Ton père et ami dévoué: Lettres de Jules Lelorrain, magistrat à son fils Édouard, médecin militaire (janvier 1867 — septembre 1871). Éd. par Jean-François Tanguy. Rennes, 2013. P. 390.

[140] La république au défi de la guerre: Lettres et carnets de l’Année terrible, 1870–1871. Amiens, 2015. P. 208–209.

[141] Deschanel P. Gambetta. N.Y., 1920. P. 49.

[142] La république au défi de la guerre… P. 208.

[143] Stoffel E. Rapports militaires écrits de Berlin, P. 464.

[144] Becker F. Bilder von Krieg und Nation. Die Einigungskriege in der bürgerlichen Öffentlichkeit Deutschlands, 1864–1913. München, 2001. S. 312–314.

[145] Bruley Y. La diplomatie du Sphinx. P. 55–56.

[146] Halperin S.W. The origins of the Franco-Prussian War revisited: Bismarck and the Hohenzollern candidature for the Spanish throne // The Journal of Modern History. 1973. Vol. 45. No.1. P. 91

[147] Kaiser Friedrichs Tagebücher über die Kriege 1866 und 1870–1871 sowie über seine Reisen nach dem Morgenlande und nach Spanien. Berlin, 1902. S. 31.

[148] Воронов П. Недавнее прошлое и его последствия // Оружейный сборник. 1876. № 4. Отдел 2. С. 30.

[149] Price R. Op. cit. P. 414.

[150] Serman W., Bertaud J.-P. Nouvelle histoire militaire de la France. Vol. I: 1789–1919. Paris, 1998. P. 318–319.

[151] Ibid. P. 414.

[152] Showalter D. Op. cit. Р. 223.

[153] Howard M. Op. cit. P. 13.

[154] Audoin-Rouzeau S., Becker. J.J. Op. cit. P. 44.

[155] Цит. по: Hippler Th. The French army, 1789–1914. Volunteers, pressed soldiers, and conscripts / Fighting for a Living: A Comparative Study of Military Labour, 1500–2000. Amsterdam, 2013. P. 435–436.

[156] Anceau É. Op. cit. P. 455.

[157] Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 314–316.