– Потому что это теперь, хм, неактуально.
Она ловко мешает картошку. У меня вечно всё валится на пол и жир летит во все стороны. Эмани готовка даётся легко. И не только готовка: плита блистает чистотой, на кафеле ни пятнышка, с пола можно есть. Даже вечно недовольная педантичная Ма («Я не зануда, а перфекционистка!») не настолько чистоплотна.
– Это условие, – жизнерадостно заявляет Эмани. – Мы так с бабкой Будды договорились.
Бабка поначалу затеяла скандал, мол, развели бордель на чужой жилплощади, но потом ничего, оттаяла. Вот Эмани и решила остаться. Вроде домработницы или квартиросъёмщицы. Но не за деньги. С неё – чистота, порядок и присмотр за Буддой. А то ходят к нему всякие, недавно в ванной женские трусы нашлись («Красные кружевные, представляешь?» – хихикает Эмани). Так что она постережёт парня от профурсеток и наркоманов. Она ведь старше и умнее. А с бабки – добросердечное отношение и продукты. И все довольны. А Москва?.. Москва, Арбат и хиппари – тоже неплохо, но сколько можно кочевать? Эмани на год вперёд бродяжьей романтикой наелась. Тем более сейчас зима, самое время обмещаниться.
Она зажигает газ под чайником, режет хлеб, расставляет тарелки и говорит, говорит, говорит. Каша согласно кивает. Я нет. Меня словно парализовало.
Мысленно кричу от того, что чужая белобрысая деваха влезла на мою территорию. И не просто, а вросла в неё обеими ногами. Наглая пролаза, подлая бродяжка заняла моё место в этом доме, возле этой плиты!
Но тс-с-с, погоди, успокойся. Это не катастрофа, ерунда, всё наладится. Я зря переживаю. Эмани – временное явление, Будда – навсегда. Придётся смириться и потерпеть. Потому что идти мне всё равно некуда.
25
Фига заходит в класс на уроке истории. Я сижу за второй партой у окна, низко опустив голову, и методично закрашиваю клетки в тетради. Одну за одной, густой чёрной пастой. Больше половины листа замазано – глянцевитое чернильное пятно. Взгляд расфокусирован, сознание отключено, рука движется сама собой: вперёд-назад мелкими штрихами. Время округлилось и замкнулось в шар. Девочка в нём легла на бок и уснула. Она стала похожа на эмбрион, скрюченное безголосое существо, плавающее в невесомости. У Ма пока не такой ребёнок, слишком мал. Её живот плоский, в нём не уместится космос.
Будда молчит, Ма молчит, отец молчит, я молчу, все молчат. Уже привыкла. Поэтому молчание исторички не кажется странным. Упускаю тот момент, когда она перестаёт бубнить, а класс – шептаться, ёрзать, вздыхать и шелестеть страницами. Не поднимаю лицо, не отбрасываю назад чёлку, не вижу Фигу. Но потом, задним числом, зримо представляю её обвислую бледную физиономию с выражением лёгкого отвращения. Вот она открывает дверь, кивает историчке, обводит класс неспешным немигающим взглядом и останавливается на мне. Демонстративно покашливает и, не дождавшись реакции, держит курс на вторую парту у окна. Каблуки её тупоносых коричневых туфель глухо постукивают – слишком тихо, чтобы я насторожилась. Резиновые набойки. Фига не подкрадывается, нет, но её трудно заметить заранее.
Свёрток в полиэтиленовом пакете шлёпается на парту, аккурат на закрашенные клетки. Тоже чёрный. С красной надписью: «Спасибо за покупку!» Легонько трогаю пакет пальцем, и он отзывается тихим шелестом. Фига стоит в проходе со скучающим выражением лица.
Надо бы встать, но остаюсь сидеть. Не нарочно, а по причине сильного недоумения – ей удалось застать меня врасплох.
– Я звонила вашей матери по поводу школьной формы, – говорит Фига без каких-либо эмоций, просто ставит в известность. – Она отказалась прийти для беседы по причине слабого здоровья и сообщила, что сейчас не имеет желания заниматься этой проблемой. Поэтому ею занялся педколлектив. Мы дарим вам юбку. Переоденетесь на перемене.
– Нет, – говорю я.
– Нет?
– Нет.
– Вы напрасно считаете, что чем-то отличаетесь от остальных. И ваши родители напрасно игнорируют дирекцию школы. Можно подумать, деньги и статус дают им особые права. Ничего подобного, не всех можно купить. И вы это поймёте, не сомневайтесь. – Она не угрожает, обычная рутина. – Когда переоденетесь, зайдите в мой кабинет.
Фига царственно удаляется. Стоит ей переступить порог, одноклассники разом втягивают весь воздух в лёгкие и через мгновение возвращают его наполненным выкриками и смешками. Голоса отскакивают от стен, взмывают к потолку, кружат надо мной. Историчка даёт им немного порезвиться и хлопает в ладоши, пытаясь вернуться к теме урока. Я закрашиваю тетрадный лист. Стержень ручки скрипит, чёрная штриховка равномерно покрывает сегодняшнее утро.
На перемене первая выхожу из класса, пакет остаётся лежать на парте. Это не моё, а за чужие вещи я не отвечаю. И на следующие два урока не остаюсь.
26
Спринга живёт в частном секторе недалеко от Лысого. Я бывала у неё раньше, но всё равно слабо ориентируюсь в этом районе. Маленькие кирпичные домики слишком безлики, одна улица неотличима от другой. Петляю по узким неасфальтированным дорожкам, вглядываюсь в заборы, палисадники и высокие крылечки, стараясь найти хоть что-то знакомое. И нахожу.
Псину зовут Цезарь. Здоровенная лобастая овчарка истерично лает и бросается на забор со стороны двора, пытаясь его проломить. Слышно, как волочится цепь, и я в который раз надеюсь, что она выдержит. Пёс захлёбывается злобой, блестит сумасшедшими глазами, оглушает. Ненависть в чистом виде. Спринга как-то жаловалась, что соседи подбрасывают Цезарю отраву, но я понимаю злоумышленников и искренне им сочувствую. Придурочная зверюга лает на каждого, кто проходит мимо. И пугает до седых волос.
Осторожно подбираюсь к калитке и жму на электрический звонок. Раз, другой, нет ответа. Цезарь исходит злобой и начинает хрипеть. Колочу в калитку ногой и снова жму-жму-жму на кнопку.
– Заткнись! – орёт мать Спринги то ли мне, то ли псу. – Заткнись, скотина!
Цезарь сбавляет обороты, но продолжает вяло огрызаться, навалившись грудью на забор.
– Пошёл вон! – не мне.
– Чего трезвонишь?!. – а это мне.
Мать Спринги останавливается на бетонной дорожке за калиткой и не приглашает войти. Короткие волосы оттенка «баклажан» торчат как попало, худое безбровое лицо не накрашено, в руках кухонное полотенце. Она машинально обтирает ладони. Блестят золотые перстни – по два на палец, переливаются рубиновыми камнями. Я быстро оглядываю её розовый спортивный костюм с вытянутыми коленками и тапки тигриной расцветки. Неужели Спринга когда-то будет похожа на эту тётку? Невозможно.
– Ну?
– Спринга дома?