И опять сидят, как истуканы. Долго. И я с ними, жду продолжения.
Котя вздыхает и смотрит на Ма:
– Салат вкусный, с чем он?
– С мидиями, – рассеянно отзывается та.
– Так я и думал. А Инка с кальмарами делает, гадость редкая. Ты ей дай рецептик.
– Обязательно.
Инусик швыряет на стол вилку, обжигает Котю яростным взглядом и идёт в наступление:
– Да, мы встретились. Один раз. Это была моя идея. Потому что кто-то уехал от беременной жены, и ему надо было вправить мозги. Я помочь хотела!
– Молодец, – мрачно одобряет Котя. С таким же успехом он мог назвать её идиоткой.
Ма брезгливо отворачивается. Не верит.
– Знаете, я устала, прилечь надо, – бормочет она. – А вы оставайтесь. Пейте, ешьте, веселитесь. Всё в порядке, просто подташнивает немного.
Но тут оказывается, что у гостей неотложные дела, и кухня пустеет. Никаких долгих прощаний в коридоре, посошков, лобызаний и народных песен пьяными голосами. Одна я сижу за накрытым столом и прислушиваюсь к звукам в родительской спальне. А их нет. Ни жалоб, ни криков, ни обычного разговора. Ти-ши-на. Жуткая и неправильная.
24
Ма и отец отмалчиваются. Не разговаривают друг с другом, избегают меня. Они всегда были не слишком общительные, но молчали легко, буднично. Сейчас всё иначе. Квартира словно съёжилась, заросла хламом, стала меньше и темнее. А сами они вялые, нездоровые. Не ходят, а пересекают линию фронта мелкими перебежками, и вокруг каждого – тёмное облако. И дышать рядом с ними нечем. Не семья, а душегубка.
Иду к Будде в надежде отогреться, там мой настоящий дом. Эмани с Кратким наверняка уехали, и всё хорошо, как раньше. Будда станет слушать музыку, вытянувшись в рост на старом диване, а я на него смотреть. Заберусь с ногами в кресло, выброшу из мыслей лишнее, прикрою глаза чёлкой и сделаюсь обычной собой. Никем. Уютным и счастливым существом. Без тоски и смутной тревоги.
– О, привет! – дверь открывает Каша. Заглядывает мне за спину, огорчается. – Спринга не с тобой?
– Нет, а должна?
Он впускает меня и остаётся в прихожей, смотрит, как снимаю пальто и ботинки. Хочу пройти мимо, но Каша не пускает, загораживает проход. Его пухлое лицо отвердело, заострилось и больше не кажется мягкой мультяшной физиономией. Вместо обаятельного добряка передо мной стоит унылый парень, страдающий от лишнего веса и, судя по тусклым, покрасневшим глазам, от недосыпа.
– Чего тебе? – спрашиваю.
– Ты давно её видела? – он говорит тихо, и я неосознанно понижаю голос.
– Спрингу? В «Мутном глазе», мы там все были.
– Ну да… а потом?
– Что потом?
– Она не звонила?
– Нет. А что случилось?
– Может, и ничего. Только она в последнее время часто бывала у Тим Саныча, скрытничала, намёки туманные строила. А теперь совсем пропала.
– Ты дома у Спринги был?
– Три раза. Предки говорят, нет её. Я полночи перед их калиткой просидел, хотел застать, когда она явится, но не дождался.
– А к нему ходил?
– Ещё бы. Саныч не отзывался, хотя было слышно, что за дверью стоит. Но я всё равно ходил. Потом мне это надоело, начал орать, что подожгу дверь. Он и выполз. Маразм у него: меня не узнал, Спрингу не помнит.