– А вот мне интересно, – не унимается Котя. – Почему ты считаешь свои книги правильными и музыку настоящей? И вот этих своих людей – таких же, как ты, да? – мыслящими? Я сейчас мало читаю, а раньше, например, Достоевского и Куприна любил. Это нормальная литература? А джаз тебе как? Тома Вэйтса знаешь? Или он – бездарь?
Котя всё больше распаляется, Инусик и Ма озабоченно переглядываются.
– Ладно, давайте выпьем за здоровье малыша, – предлагает отец.
– Нет, пусть она ответит, – Котя обтирает салфеткой потное лицо, – а потом выпьем. Так скажи мне, самая умная девочка на свете, что такого необыкновенного в тебе и твоих малолетних панках?
– У нас своя культура и философия, – не ведусь на сарказм и продолжаю излучать дружелюбие.
– Да ну? И в чём суть вашей философии?
– В свободе.
– Вы что, в тюрьме? Или вас притесняют?
– Нет, я о настоящей свободе.
– Это как?
Ёлки-палки, разве можно объяснить настолько очевидную вещь? Что ему от меня надо? Ведь и ежу понятно. Свобода – это свобода!
– Сами знаете, – говорю.
– Знаю, – соглашается он. – И тебе расскажу. Ваша свобода – это чужие пафосные слова про смысл жизни, которые вы заучили, как стишки, и считаете признаком ума. Но это не главное. Главное, чтоб костюмчик сидел, так? Куртку с заклёпками, портки дырявые, армейские ботинки, что ещё? А кроме шмотья и песенок, за душой у вас – ноль. Не, ты не обижайся, это нормально, со всеми сопляками бывает. Мы вот в своё время индейцев изображали, как в кино с Гойко Митичем. Изображали ведь? – кивает он отцу.
– Чингачгук Большой Змей? Нет, я шпионов ловил, – отец старше лет на десять. – Разоблачал диверсантов. «Граница на замке! Сдавайтесь, вы окружены!»
– «И вот Чингачгук начинает свой рассказ», – гнёт своё бывший индеец.
Они пьют, едят и увлечённо обсуждают своё старьё. На меня можно не размениваться, эту тему закрыли. Как всегда, ничего нового. И всё-таки злюсь. Я бы могла объяснить, если бы очень постаралась. Но для этого пришлось бы назвать Котю ничтожеством. Потому что опустился, раскабанел, упёрся лбом в бумажник. И живёт с безмозглой скучной бабищей. Все её интересы сводятся к сплетням и глянцевым журналам. Ах да, забыла про блестящие цацки.
– Последняя модель, – хвастается Инусик. – Прелесть, правда?
Ма вертит в пальцах серебристый мобильник. М-да, футляр с бабочками. Конечно, это же Инусик. Футляр с бабочками…
– Тётя Инна, – неотрывно гляжу на телефон, – где вы его купили? Мне тоже надо.
– Ой, нет, не получится, – важничает она. – Котя его из командировки привёз. У нас таких нет. Редкая вещь.
– А это что? – Ма нажимает кнопку, экранчик вспыхивает. Инусик придвигается ближе, и они сидят голова к голове, словно дети над новой игрушкой.
– Это электронная почта, – тычет в экран Инусик. – Значок интернета, видишь? Но я не научилась пока, сложно и очень дорого. Это картинки, вот классная, да? Такой пёсик милый. А это… как его? Котя, что здесь такое?
– Дай гляну.
Инусик протягивает мобильник через стол. Привстаёт, наклоняется над бокалами и тарелками, задевает отца плечом. Тот подаётся назад и бросает быстрый взгляд на Ма. Берёт её за руку, заботливо спрашивает, как она себя чувствует. Актёр, блин. Меня сейчас стошнит от его лицемерия.
– Тётя Инна, – неестественно высоким голосом выдаю я, толком не понимая, что и зачем делаю. – Вот вы говорите, телефон у вас редкий, а я такой же у папы в машине видела. На той неделе, как он из командировки вернулся. Прямо копия. Или это ваш был?
– Нет! – пугается Инусик.
– Да, – глухо отзывается отец.
И делают они это одновременно. Вспыхивают, возмущённо смотрят друг на друга, а Котя и Ма смотрят на них. Воздух над столом становится густым. Неподвижным. Мы все в нём тяжелеем и замедляемся.
– Неожиданно, – усмехается Котя.
– Я подвозил Инну, так получилось, – говорит отец, будто о пустяке.