Спринга подходит со спины, садится рядом и тоже смотрит на окно. Её лицо под фонарём кажется маской японского актёра – неестественно белое, с чёрными провалами глаз и ярко-красным ртом. Снимаю наушники:
– Привет.
– Угу. Ты чего здесь?
– А ты? – отвечаю вопросом на вопрос.
– Да вот…
Киваю, будто это что-то объясняет.
– Тебя увидела, – нехотя продолжает Спринга. – Думала к Будде зайти, вы же меня искали. Ты и Каша. Скажи Каше, чтобы отстал, ладно?
– Почему?
– Я теперь с Киксом.
Так себе новость, крысёныш Енот уже рассказал. Но в голове не укладывается.
– Да ну, он же старый!
– Не старый, а взрослый.
Нет, старый. Пакостный белобрысый дядька с бесстыжими лапами. Только спорить бесполезно.
– И как оно? – спрашиваю.
– Неплохо, – безрадостно отзывается Спринга.
– И всё-таки, почему ты нас бросила? – обида заползает в голос против моей воли.
– Какая разница?
– Большая! Я хочу знать, что происходит, неужели непонятно? – прорывает меня. – Это неправильно. Мы ведь просто жили. Совсем недавно лазали на крышу и ничего особенного не делали. А сейчас всё разваливается. Ты, Будда, дома у меня, Фига-дура привязалась. Хотя плевать на неё. Но с нами-то что не так?
– Не знаю, – она снова поднимает голову к окну, словно точку ставит.
– А Тим Саныч? Он ведь тоже…
– Саныч – мразь! – перебивает Спринга.
«Мразь» звучит влажно. Будто с высоты бросили здоровенную жабу и она лопнула от удара о бетон. Мы чтим её гибель минутой молчания. Напряжённой, натянутой до предела минутой.
Понимаю, что сейчас Спринга встанет и уйдёт. Одно неосторожное слово – и я останусь одна. Опять.
– Объясни мне, – это звучит униженно, плаксиво, будто скулёж.
– Что тут объяснять? – вздыхает она. Тянет носом, откашливается и улыбается. Жутковатой такой улыбкой, вроде оскала киношного маньяка. – Саныч – гад, долбаный извращенец. А Чепа наверняка знал про папашку своего, а если не знал, то догадывался. Караулил же, следил. Только Саныч его отшил: «Стасик, твоя мама звонила, ей не нравится, что ты у меня целыми днями трёшься. Незачем нам с ней опять ругаться, сделай перерыв». И дверь у него перед носом закрыл. А я тоже… Тим Саныч же! Такой классный, всё понимает, всё знает, не то что остальные! Меня выбрал, отметил, тайна у нас, у-у-у… в общем, поздно я прочухалась, что к чему. У тебя платок есть? Холодно – околеть можно.
– Нет, платка нет. Перчатки дать?
– На кой мне твои перчатки? – злится она.
– Что он сделал, Спринг? – не отстаю я.
– Что сделал, то сделал. Но ты к нему не ходи. У них же всё схвачено – папаша не гнида, а больной на голову. Засунут в дурку на время, и порядок. А то, что он девчонок калечит, так больной же. Не ходи.
– Как калечит? – я, кажется, поняла, но надо ещё и поверить.