Многие из ранних рассказов излучают юношеское очарование чувственной стороной мира, веру в «глубокую благость всего, что окружало меня, сладостную связь между мной и всем сущим». В более поздних работах восхищение жизнью («Разве может существовать смерть, когда по весенней улице проводят верблюдов?») уступает место более содержательным, сдержанным размышлениям и мрачному осознанию человеческой смертности. Тридцатитрехлетний герой одного рассказа так боится смерти, что начинает принимать «чрезвычайные меры для ограждения своей жизни от притязаний рока»: перестает выходить на улицу, прекращает бриться, все больше времени проводит в постели.
В этой блестящей подборке проявляются бесчисленные таланты Набокова-писателя: мастерство повествования, музыкальное владение языком, любовь к деталям и точности (доведенная до совершенства двумя любимыми увлечениями автора – изучением бабочек и игрой в шахматы); способность описать сцену, воспоминание, ощущение или настроение с живописной непосредственностью и виртуозной ловкостью. Именно эти таланты автора объясняют его влияние на таких непохожих писателей, как Джон Апдайк, Томас Пинчон, Мартин Эмис, Дон Делилло и Зэди Смит. Даже судья Рут Бейдер Гинзбург, которая училась у Набокова на старших курсах в Корнеллском университете, призналась, что автор изменил ее манеру чтения и письма: «Он научил меня важности правильного подбора слов и расстановки их в верном порядке».
Однажды Набоков сравнил романиста с Богом, утверждая, что настоящий художник – «тот, кто заставляет планеты вращаться и лепит нового человека из ребра спящего» – берет за основу хаотичную реальность, рекомбинирует ее атомы, составляет схемы и дает им имена. И в собственных произведениях он представал иногда как своенравный кукловод, хладнокровно обрекающий на смерть и разочарования своих несчастливых персонажей. Этот холодный, отстраненный Набоков лихо расправился с матерью рассказчика в «Лолите» при помощи двух слов, заключенных в круглые скобки: «(пикник, молния)». От хорошеньких героинь в книгах «Красавица» и «Весна в Фиальте» он избавился несколькими фразами, а в «Возвращении Чорба» лишил бедного героя новой невесты одним абзацем.
Подобные истории снискали Набокову репутацию бессердечного человека, но здесь в рассказах есть и оттенок душевной меланхолии, коренящейся в опыте изгнанника, эмигранта, в остром осознании автором мимолетности жизни. Набоков вырос в богатой аристократической семье в дореволюционной России – мир, прекрасно нарисованный в его ослепительных, подобных творениям Пруста, мемуарах «Память, говори»[49], – и был вынужден дважды менять страну проживания. В 1919-м семья автора бежала от большевиков и обосновалась в Берлине, где отец Набокова был убит фанатиком правого толка. В 1940-м, после нескольких отчаянных лет, проведенных в попытках выехать из Европы, Набоков, его жена Вера и сын Дмитрий получили шанс уехать в Америку – как раз за месяц до того, как Париж пал перед нацистами.
Отказаться от родного языка («моего ничем не стесненного, богатого, бесконечно послушного мне русского языка») ради «второсортного английского», как однажды пожаловался сам автор, было все равно что «чемпиону по фигурному катанию переключиться на роликовые коньки». В Америке Набоков нашел работу преподавателя в колледже Уэллсли, а затем в Корнеллском университете; летом они с Верой колесили по Западу на «Олдсмобиле», преодолевая порой более 300 километров в поисках бабочек в таких местах, как Скалистые горы и Большой Каньон.
Набоков полюбил то, что называл «прекрасной, доверчивой, мечтательной, огромной страной». Но чувство потери, оставшееся после изгнания – утраты родного дома, родного языка, – красной нитью проходит через книгу «Память, говори» и многие рассказы, проявляясь в разорванных связях и нарушенных обещаниях, пережитых героями, а также в горе, разводах и смерти.
В одном пронзительном рассказе (который вошел и в книгу «Память, говори», и в сборник рассказов) Набоков со странной смесью ядовитого сарказма и сострадания увековечил память гувернантки из детства. Ближе к концу он задается вопросом: «Не проглядел ли я в ней совершенно, в те годы, что знал ее, нечто куда более важное, чем ее подбородки, повадки и даже ее французский?» Это было нечто, как позднее понял автор, что он сумел воспринять «лишь после того, как люди и вещи, которых я, в безопасности моего детства, любил сильнее всего, обратились в пепел или получили по пуле в сердце».
Чтение «Лолиты» в Тегеране
Мемуары в книгах (2003)
Азар Нафиси
Вышедшая в свет в 2003-м книга Азар Нафиси «Чтение „Лолиты“ в Тегеране» («Reading Lolita in Tehran: A Memoir in Books») – это вызывающие сопереживание воспоминания, леденящий душу рассказ о жизни в Иране под властью исламских священнослужителей и, что особенно важно, история существования книжного клуба, преобразившего Нафиси и ее учеников. Клуб подарил им понимание того, как художественная литература может предложить спасение от идеологии, свободу от ежедневной тирании и бунтарское заявление права личности на голос.
До отъезда из Ирана в 1997-м в Соединенные Штаты Нафиси, преподававшая литературу в нескольких иранских университетах, вела в Тегеране читательский кружок для некоторых бывших студентов. Даже в кампусе она и многие ее студентки подвергались нападкам властей за то, что не носили чадру или носили не должным образом, за отказ придерживаться жесткой идеологической позиции и за чтение декадентской западной литературы. Члены читательского кружка придерживались самых разных политических и религиозных взглядов и поначалу стеснялись делиться своим мнением. Но постепенно стали рассматривать свои еженедельные встречи как своеобразное посещение храма – места, где можно делиться сокровенными мыслями обо всем, от мечтаний и амбиций, разочарований в политике правительства до отношений с мужчинами, – затронуть такие темы они смогли, лишь обсудив их сначала на примере прочитанных книг.
Вскоре студенты прониклись особыми чувствами, вспоминает Нафиси, к произведениям Набокова. Особенно – к роману «Приглашение на казнь» и его одинокому, одаренному воображением главному герою, так непохожему на остальное общество, в котором «единообразие – не только норма, но и закон», и к книге «Лолита», где Нафиси видит тревожную историю о «конфискации жизни одного человека другим». Отождествляя себя с произведениями русского эмигранта, отмечает автор, ее ученики не просто примеряли на себя сюжеты, но разделяли ощущение превратности судьбы. «Его романы построены на невидимых лазейках, внезапных провалах, постоянном выдергивании ковра из-под ног читателя, – пишет она. – Они полны недоверия к тому, что мы называем повседневной реальностью, острого ощущения непостоянства и хрупкости нашей реальности».
У студентов Нафиси нашли отклик произведения Ф. Скотта Фицджеральда и Генри Джеймса. Ученики проводили аналогию между неудачными попытками Гэтсби повторить прошлое и иранской революцией, «которая возникла во имя нашего общего прошлого и разрушила нашу жизнь во имя мечты», и считали героинь Генри Джеймса – Дейзи Миллер и Кэтрин Слопер – женщинами, которые «бросают вызов условностям своего времени» и «отказываются подчиняться диктату».
Отсутствие сочувствия и сострадания, замечает Нафиси, – качество, присущее многим отрицательным персонажам в романах, о которых она рассказывала студентам на протяжении многих лет: разным героям Джеймса (включая отца и поклонника героини в романе «Вашингтон-сквер»); «героям-монстрам» Набокова: Гумберту, Кинботу, Вану и Аде Вин; и беспечным, самовлюбленным Бьюкененам в «Великом Гэтсби».
«Самый большой грех – быть слепым к чужим проблемам и страданиям, – пишет Нафиси. – Не видеть их – значит отрицать их существование».
Если уж на то пошло, добавляет она, злодея в современной литературе вполне можно описать как «человека без сострадания, без сочувствия», который будет нарушать права другого человека и лишать его самоуважения. Это определение зла, по словам автора, разделяло большинство ее студентов в Иране, «потому что оно так близко их собственному опыту. Отсутствие сочувствия было, на мой взгляд, главным грехом режима, из которого вытекали все остальные».
И именно поэтому Нафиси рассматривает роман как «демократическую» форму искусства: через сопереживание и воображение он помогает читателям понять опыт других. «Хороший роман показывает сложность характеров и дает каждому из них проявить себя», – пишет она. А «великий роман обостряет ваши чувства, восприимчивость к сложностям жизни и проблемам отдельных людей и удерживает от самоуверенности, трактующей мораль через стандартные понятия о добре и зле».
Дом для мистера Бисваса (1961)
В. С. Найпол
Художественные и публицистические литературные произведения В. С. Найпола затрагивают темы, на основе которых могли бы разгореться многие наиболее важные и противоречивые дебаты XXI века. Это и отношения между развивающимися странами и Западом, и текущие последствия колониального гнета и постколониального хаоса, эскалация напряженности между традиционными и современными взглядами, а также чувство дезорганизации и смешения культур, которое испытывают мигранты и беженцы при нарастающей глобализации мира.
Интерес к этим проблемам пробудил в Найполе его собственный жизненный опыт. Детство автора прошло в Тринидаде, его дед был наемным рабочим из Индии, и с раннего возраста Найпол решил избежать провинциального воспитания и стать писателем. Он получил стипендию в Оксфорде, стал известным литератором в Лондоне, а в 2001-м получил Нобелевскую премию по литературе. Однако ни на миг не переставал ощущать себя изгоем.
В некоторых более поздних работах Найпола о том, что он называл «наполовину созданными обществами», – в Африке, Карибском бассейне, Латинской Америке и на Ближнем Востоке, где «Запад пакует вещи в ожидании вертолетов», – ощущается презрение автора к персонажам. Оно выражается в полном горечи взгляде мизантропа на человеческую природу и обвинении развивающихся стран в невежестве, суеверии и пассивности. Найпол признавал, что корни этого презрения кроются в его субъективном отношении и что оно родилось из защитной реакции и юношеского страха перед уязвимостью и стыдом. В вышедшем в 1961 году романе «Дом для мистера Бисваса» Найпол писал об Ананде, наделенном литературным талантом сыне главного героя, который явно олицетворяет самого автора в молодости: «Чувство юмора заставляло его держаться отстраненно. Сначала это была только поза и подражание отцу. Но сатира превратилась в презрение», которое «стало частью его натуры. Это привело к неадекватному восприятию мира, к самокопанию и длительному одиночеству. Но делало его неуязвимым».
Роман «Дом для мистера Бисваса» («A house for Mr. Biswas») – четвертая книга Найпола и его шедевр. Авторское отчуждение еще не превратилось в цинизм и снисходительность, и, создавая слегка вымышленный портрет отца и собственного детства в Тринидаде, Найпол писал о жизни в той карибской глубинке со смесью сочувствия и карикатурной отрешенности. Он смотрел на детали истории взглядом журналиста и использовал свой диккенсовский дар портретиста, чтобы дать удивительно яркое представление о том, каково было мистеру Бисвасу, ютившемуся в комнатке в глинобитной хижине и работавшему художником вывесок, мечтать о, казалось бы, невозможном: о том, чтобы однажды обзавестись собственным домом «на своей половине земли, на своем куске земли». Дом олицетворяет мечту о родном очаге и принадлежности к нему, о независимости от властных дальних родственников. И после многих лет работы журналистом, десятилетий неудач и унижений мистер Бисвас действительно достигает этой мечты – прежде чем умереть в возрасте сорока шести лет. Подобно мистеру Бисвасу, отец Найпола, Сиперсад, работал в тринидадской газете; он также был начинающим писателем, писал короткие рассказы «из некой личной потребности». В какой-то момент Сиперсад передал литературные мечты талантливому сыну, который, в свою очередь, выразил надежду, что его жизнь в некотором роде станет исполнением мечтаний отца. Отец, как писал Найпол в 1983-м, был «скорее буквоед, чем читатель», но он «боготворил писательство и писателей. По его мнению, писательское призвание – самое благородное на свете, и я решил стать таким благородным».
Бесцветный (2016)
Тревор Ной
И как ведущий передачи The Daily Show, и в комедийных стендап-выступлениях Тревор Ной всегда демонстрирует талант тонко подмечать абсурдность ситуации. Насколько отточено это умение, видно в вышедших в 2016-м захватывающих мемуарах «Бесцветный», ведь детство автора прошло в Южной Африке во времена апартеида.
Полная переживаний, печальная и смешная книга описывает тревожную современную историю Южной Африки, показанную через призму семьи автора – жестокость жизни в условиях институционализированной расовой сегрегации и белого правления, а также безосновательное вступление страны в эпоху постапартеида в 1990-е. Некоторые истории рассказаны с юмором, и все равно это откровенные, глубоко личные воспоминания о жизни «наполовину белого, наполовину черного» в стране, где его рождение «нарушало многочисленные законы, постановления и правила».
Мать автора была из народа ко́са, отец происходил из швейцарских немцев. Ной вспоминает, что проводить время с отцом мог только дома: «Если мы выходили на улицу, ему приходилось идти по другой стороне дороги». Светлокожему ребенку опасно было находиться и рядом с матерью: «Она держала меня за руку или на руках, но если появлялась полиция, ей приходилось опускать меня на землю, словно я мешок с травой, и делать вид, что я не ее ребенок».
Большую часть времени Ной проводил дома; у него не было друзей, и он научился подолгу оставаться в одиночестве: «Я читал книги, играл в игрушки, которые у меня были, создавал воображаемые миры. Я жил в своей голове. И сегодня я могу оставаться один часами и прекрасно себя развлекать. Мне приходится напоминать себе, что надо быть с людьми».
Ной рано обнаружил, что разные языки – способ влиться в общество. Его мать знала ко́са, зулу, немецкий, африкаанс и сото, это помогало «стирать границы, улаживать ситуации, ориентироваться в мире». Она позаботилась, чтобы английский был первым языком, на котором заговорил сын, потому что «если ты – черный, живущий в ЮАР, английский язык – единственное, что поможет тебе выбиться в люди».
[49] Более ранний авторский русскоязычный вариант книги был издан под названием «Другие берега» в 1954 году.