Длиной в неизвестность (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я и есть трезвенник, – он снова шумно кашлянул, заставив лектора ненадолго замолчать.

Тору взбодрился, но в сторону преподавателя не посмотрел: после истории Танаки Иори он опасался любых взаимодействий с «людьми учебными».

— Весь день кашляешь, – заметил Тору, – весь народ так распугаешь. Заболел что ли?

— И к лучшему, что распугаю, – Юра подчеркнул что-то в конспекте: создавалось впечатление, что он действительно слушал донельзя скучную лекцию. – Ты-то не пугаешься.

— А я привык.

— Это бронхит, – объяснил Юра, – в детстве забили на него, говорил же уже.

— Утром я думал, что ты задохнешься, – признался Тору, – было страшновато.

— Я тоже думал, – сказал Юра, но, заметив вопросительно-удивлённый взгляд Тору, добавил: – шучу. Меньше бойся, а то рано постареешь.

Тору отписался матери, получил в ответ огромное сообщение о своей безответственности, о моргах, полиции, больницах и пережитых ужасах, но не испытал по этому поводу никакого угрызения совести. Свободой хотелось дышать свободно. Своими лёгкими. Вдох – он в самом деле позволил себе ослушаться? – выдох.

— Можно я сегодня к тебе? – спросил Тору, выйдя из университета. Юра шёл впереди, не оглядывался и не смотрел по сторонам – дорогу переходил будто наощупь, но до сих пор не попадал в опасные ситуации. Неужели мысли действительно материальны? Пока Тору ждал ответа, в его голове успело пронестись множество самых страшных сценариев. Сердце забилось быстрее.

«Квадрат дыхания, квадрат дыхания», – повторял он себе, пока Юра набирал что-то в телефоне, быстро бегая пальцами по клавиатуре. В этих пальцах и поблескивающих на свету ногтях пряталось спокойствие. Тору пытался дотянуться до него, но никак не мог поймать нужную нить, поэтому, как завороженный, продолжал смотреть.

— Пожалуйста, – сказал Юра, тыкнув ему в лицо экраном.

Мама: /Присмотри за квартирой, сильно не траться и не занимайся глупостями/

— Это «да»? – переспросил Тору.

Юра хлопнул себя по лбу.

— Это «да» на несколько месяцев.

Тору улыбнулся. Сердце снова стало биться в привычном темпе. Решительно выдохнув, он открыл чат с матерью. От сообщений веяло тоской и страхом: казалось, даже буквы застыли, в ужасе раскрыв пиксельные рты. Кричала каждая строчка, текст умолял о помощи, экран разрывался от напряжения. Тору почувствовал, как за ним закрылась клетка, ощутил, как к запястьям приковали тяжёлые цепи, и в это же мгновение безжалостно удалил все сообщения. Слово за словом, строку за строкой – от их с матерью диалога остались неопределённые «Данное сообщение удалено», от воспоминаний – «Фото не существует», от контроля и страха – «Я сегодня у друга и ещё неделю точно. Не теряй, всё в порядке».

Цепи дрогнули, въелись в запястья с новой силой, сжали кости до скрежета, а затем резко ослабли и превратились в скользящий по ветру прах. Прутья клетки затрещали, зазвенели, начали плавиться и стекать к ногам освободившегося пленника. Тору поднял глаза к небу: над головой пролетела распахнувшая крылья птица. Смелый и вольный хищник – маленький, хрупкий, тонкокостный зверёк, обретший свободу безграничного пространства, но продолжающий метаться в поисках еды и крова.

Тору не отрываясь смотрел на неё несколько минут – потёр уставшие глаза: цветные мушки заволокли темноту.

Когда он в следующий раз посмотрел вверх, над ним, оттеняя пятнистое небо, кружили две птицы: следовали друг за другом, разлучались разными сторонами и формами, но неизменно льнули к видимому только им теплу. Вместе.

Тору тоже умел летать. Никогда не пробовал, но знал, что умел. Разве могло быть иначе? Иначе быть просто не могло. И перед трагичной смертью он имел право расправить крылья.

— Да что ты там застрял, идём, – окликнул его ушедший далеко вперёд Юра.

— Бегу, – Тору лениво поплёлся за ним: с лица не сходила расслабленная улыбка.

Шаг двенадцатый. Краска и ложь

Поначалу жить у Юры было неудобно. Непривычно было вздрагивать от хлопков двери, от приступов громкого кашля за стеной, по полчаса ждать очереди в ванную и в домашних тапочках выходить курить на улицу. Юра всегда улавливал запах дыма, морщился, смотрел, намекая, или сразу выставлял его за дверь. Тору был понятливым – в тапочках больше не выходил, а после выкуренной сигареты не меньше десяти минут стоял на улице, позволяя ветру стирать следы.

К концу недели Тору понял, насколько важны были прошедшие дни: ему нравилось готовить на двоих полезные японские блюда и выхватывать из рук Юры пакеты фастфуда, он получал странное удовольствие, скупая литры апельсинового сока и делая уборку в скромной двушке с советским ремонтом.

Тору приходилось привыкать к новому соседству. Жить с Юрой было совсем иначе, чем с матерью: градус тревоги снижался, дышать становилось легче, а ладони всё чаще оставались сухими и тёплыми. Находиться под крышей с другим человеком, учиться понимать его, как самого себя, и строить быт с учетом чужих потребностей ощущалось чем-то новым – неизведанная дорога притягивала к себе крутыми поворотами и живым рельефом. Юра был похож на пышно цветущий гибискус - такой же неприхотливый, он мог без проблем и последствий питаться шаурмой и чебуреками из уличных лавок, не спать ночами и оставаться бодрым, стоять на балконе босиком, мёрзнуть, но не болеть.

Балкон стал одним из любимых мест Тору, он приспособился рисовать там, сидя на складном стуле у тумбы. Из окна тянуло холодом, но тёплая одежда и возможность уединения не давали отвлекаться на ползающие по коже мурашки. Желание рисовать появилось у Тору само собой – в один момент, разглядывая верхушки серых панельных домов, он почувствовал вдохновение и не почувствовал стыда за вылившиеся на лист пятна. Юра сказал, что видит в картине летящих по небу пушистых многоглазых котов. Ему нравились создаваемые Тору абстрактные сюжеты: однажды он попросил кисть и вывел на листе кляксу с покатыми щупальцами. Композиция жанра никогда не создавалась так выверенно и дотошно – Юра будто боялся навредить хрупкому пространству неумелыми движениями. Тору не мог ожидать от него, жившего в хаосе и непоследовательности, плавности и изящности, но его рука неспешно перемещалась от объекта к объекту, очерчивая новые грани. Там, где было самое место беспорядку и открытости, Юра проявил граничащую с скрупулёзностью педантичность. Тору завороженно всматривался в его движения, поправлял, где считал нужным, но не мог раскрыть для себя тайну рождающегося искусства. Он чувствовал себя выброшенной за борт больной рыбой.

Юра, закончив картину и мастерски доработав детали, фыркнул и отвёл взгляд. «Мёртвая, – он отложил лист в сторону и повернулся к Тору испачканным в краске лицом, – у тебя действительно есть талант. Веришь?» Тору тяжело сглотнул. Разумеется, он не мог не верить, когда Юра говорил об этом без тени сомнения. Но воспоминания из детства закружились рядом, коснулись шеи и осели в груди.

Тору продолжал рисовать в свободное от учёбы время. Дни тянулись дольше обычного, вечера – никуда не спешили, позволяя расслабленно наслаждаться собой. Оценки улучшались, отношения с однокурсниками плавно налаживались: в компании Киры его приняли с пониманием и – он боялся спугнуть посмотревшую в его сторону удачу – теплотой. Новые знакомые интересовались его увлечениями, талантами и привычками, рассказывали о себе так, что было действительно интересно слушать и вникать в глубину чужого внутреннего мира. Люди вокруг него больше не были болванками с бледными лицами, не были размытыми портретами, нарисованными детской акварелью, и фоновым шумом, мешающим сосредоточиться на своих переживаниях. Тору почти не о чем было переживать, проблемы учёбы казались не стоящей внимания мелочью и пылью, поднявшейся из-под упавшей на старый ковёр бутылки.