Длиной в неизвестность (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Шаг первый. За стеклом

Взвыл ветер, стая воронов шумно взмахнула крыльями, под ногами задрожала земля – поезд Московского метрополитена начал движение на юг. Акияма Тору сжал губами тлеющую сигарету и лениво посмотрел в сторону ярко горящей красным «М». За годы жизни в Москве он так и не почувствовал, что город проникся к нему состраданием – даже шумный Токио в воспоминаниях выглядел более отзывчивым.

Сейчас он выдохнет дым, с клокочущим сердцем спустится в московское подземелье, займёт место на широкой платформе и даже не будет знать, чего на самом деле ждёт. Проблемы русских подростков казались Тору гораздо более серьёзными, чем его собственные. С малых лет ребята, которых он знал, зарабатывали себе на жизнь, в одиночку тянули учёбу и ворох личных проблем: к своим семнадцати успевали обзавестись романтическими отношениями и потерять их, иногда родить ребёнка или совершить несколько попыток самоубийства. И, если с последним в Японии дела обстояли ничуть не лучше, то первые пункты заставляли двадцатилетнего Тору чувствовать себя лишним. Снова.

Он сжал кулаки и приподнялся над скамейкой, туша сигарету о мусорный бак. Встать на ноги Тору не решился и, посмотрев на часы, с тяжёлым вдохом опустился на жёсткую поверхность. «Ты это перерастешь, всё наладится, будешь жить, как все». Тору послушно ждал, но с каждым годом, с каждой поездкой в метро и с каждой от и до выслушанной лекцией его вера в чужие слова неуклонно угасала.

«Не парься, – на сленговом русском, что иногда использовала его мать, – вспоминай беззаботное детство. Если раньше было хорошо, то и дальше будет. Слишком загоняешься по пустякам».

Тору не знал, насколько бессовестно считать дар жизни пустяком, поэтому послушно кивал и из года в год продолжал ждать чуда.

И чудеса случались. Как бы Тору ни упрямился в попытках не замечать очевидного, волшебство происходило каждый день, будто удерживая его от шага в пустоту. Собирать хрупкую надежду приходилось из мельчайших осколков побед и успехов, но ещё один прожитый день, месяц, год и десятилетие стоили приложенных усилий.

Тору глубоко вдохнул, поднял со скамейки рюкзак и, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не растерять настрой, поспешил к станции.

Пути назад не было. Он сам выбрал дорогу, не предполагающую отступления, и полз по ней, стараясь сохранять достоинство.

Мать говорила держаться за счастье прошлого? Тору приходилось с хирургической точностью студента-медика тупым скальпелем выковыривать из воспоминаний моменты радости. Повернуться лицом к минувшему, чтобы заставить себя идти: отголоски безвозвратно ушедшего детства светили золотистым лучом, указывающим путь к будущему.

Как же беззаботен он был во сне.

Акияме Тору было четыре года, когда он впервые увидел сон. Цветные образы являлись ему и раньше, но не могли привлечь внимание.

Этот сон Тору запомнил надолго: застилающее небо облако и парящая на его фоне бабочка с чёрными крыльями. Раньше он никогда не встречал бабочек такого окраса; все они были бледными или, наоборот, слишком пёстрыми, и сливались с цветами, из которых пили нектар. Тору часто приходилось чувствовать себя бабочкой: он, словно грязная кухонная тряпка, впитывал настроение родителей и друзей – становился вялым, радостным, сильным или подавленным. Гримасы на его лице менялись чаще, чем он успевал это осознать. Стоило ему сблизиться с кем-то из людей, как он тотчас же примерял на себя маску нового знакомого, от эмоций и интересов до походки и вкусовых пристрастий. В компании вегетарианцев Тору не притрагивался к мясу и, более того, не мог смотреть на него без жалости: обжаренная до хрустящей корочки вывернутая наизнанку тушка не вызывала в нём никакого аппетита. Однако дома с семьёй он с удовольствием заталкивал в себя морепродукты и мясные деликатесы. Это казалось ему естественным ходом вещей: выживает не сильнейший, выживает – наиболее приспособленный.

Тору вовсе не был эмоциональным ребёнком; из эмоций он испытывал лишь страх, который прошил его от макушки до пят и вертел тонкокостным детским тельцем по своему желанию. Тору мог провести у зеркала до часа свободного времени, разглядывая пробор чёрных волос: ему постоянно казалось, что он неумолимо лысеет, и, если в душе с головы падало больше пары волосинок, это оборачивалось для него настоящей трагедией. О своих переживаниях Тору не говорил ни матери, ни отцу.

Акияма Ясуо, отец Тору, был человеком, мало заинтересованным в проблемах своей семьи. Мужем и отцом – Тору чувствовал это с самого раннего детства – Ясуо был лишь номинально. Вряд ли он знал, когда его сын и жена празднуют дни рождения, какую еду они предпочитают есть по праздникам и насколько Тору боится болезней. Он предпочитал откупиться деньгами на месяц вперёд и снова увлечься своим животом – в детстве Тору был уверен, что когда-то рос в утробе отца.

Его мать, Анна Николаевна, наоборот, большую часть времени была чем-то взволнованна. Тору считал, что именно поэтому родители по-прежнему состояли в браке: тревога матери умело разбавляла приторность безразличия отца.

Несмотря на это, Тору, привыкший довольствоваться малым, чувствовал, что с семьёй ему повезло. Мать, не японка по крови, привносила в дом чувство лёгкости и непринуждённости – в чужих же домах Тору чувствовал себя неуютно: консервативные взгляды протягивались по комнатам натянутой струной, грозящейся вот-вот лопнуть и выцарапать гостям глаза. Тору ценил свободу и независимость матери, но в глубине души презирал отца. Он совершенно не понимал его мотивов и считал себя вправе презирать то, что было недоступным его восприятию.

Ссоры в их семье случались редко, и в эти моменты межнациональный брак трещал по швам: ругательства на трёх языках сотрясали стены, по комнатам летали ножи и посуда; тарелки раскалывались на маленькие кусочки – один из таких после бурного скандала Тору нашёл у себя в ноге. Это заставило родителей примириться и больше не переходить к рукоприкладству. На самого Тору никогда не поднимали руку. Ни отец, ни мать не могли даже подумать о том, чтобы физически навредить сыну, поэтому они делали это иначе, с каждым годом выбирая всё более изощрённые способы.

Со временем Тору стал сомневаться в своих способностях: мать так сильно о нём беспокоилась, что он стал считать себя совершенно беспомощным. Что мог сделать мужчина, навязчиво опекаемый женщиной? Казалось, даже отец не получал от неё столько внимания и ласки. Тору считал это делом больным и безнадёжным.

Позже больным и безнадёжным он стал считать себя. Тору больше не мог ощущать тело частью окружающего мира и не мог управиться с данной ему в аренду кожаной машиной – он с детства безусловно верил в реинкарнацию и был уверен, что оболочку рано или поздно придётся вернуть владельцу.

С каждым днём внешний мир становился для Тору всё более серым, и у него никак не получалось разбавить эту серость. Он изо всех сил старался быть хорошим и правильным, чтобы не тревожить мать и не слышать её причитаний, но к десяти годам это стало приносить лишь ещё больше страданий, и он возненавидел даже мысль о том, чтобы быть кому-то полезным. Тору не мог справиться даже с собой, поэтому попытки справляться со взрослыми людьми, волей случая оказавшимися с ним под одной крышей, приводили только к разочарованию и нестерпимому желанию поскорее исчезнуть. Больше всего Тору хотел больше никогда не рождаться.

И интересовался он разве что своими снами, в которых, если бы не ласковые руки матери, будившей его по утрам, он мог бы проводить дни напролёт. Со временем Тору стал видеть всё более сложные картины, по настроению и внутреннему дыханию напоминающие работы Кандинского или Ротко. После таких снов Тору просыпался уставшим, но окрыленным.

В восемь лет, когда редкая ночь проходила без ставших привычными видений, Акияма Тору стал пробовать себя в рисовании. Его мать брезгливо косилась на полотна сына, а на все просьбы найти для него учителя отвечала твёрдым отказом. Тору близко к сердцу принимал замечания насчёт «цветных клякс, попусту переводящих бумагу», поэтому с трудом, но погасил в себе интерес к художественному искусству .Вместо этого он предусмотрительно тайком от родителей стал писать потешные стишки и рассказы, не претендующие на то, чтобы стать полноценными шедеврами. Свои же картины – он принципиально отказывался называть их рисунками или мазнёй – Тору хранил в нижнем ящике стола, куда точно не потянутся руки матери или отца. Подгнившие плоды искусства вскоре потеряли для него глубину прежнего интереса. Иногда он рассматривал их, тратя на это по нескольку часов в день, пока однажды его, сгорбленно сидящего за столом, не застала мать. Не было никакого смысла оправдываться: он позорно выдал себя и не имел возможности защититься.

— Лучше бы чем-то полезным занялся, – холодно сказала она, но ограничилась лишь словами. Укрывшись от её глаз, Тору затолкал картины обратно в ящик – углы листов заметно помялись и пошли волнами. Ему вдруг захотелось погрузиться в покачивающуюся синеву моря и никогда не вынырнуть на сушу.

Тору жалел, что не родился прекрасной длинноволосой русалкой с переливающимся на солнце хвостом и сверкающей чешуёй. Он мог бы вечерами взбираться на пологие камни и чарующей песнью заманивать моряков на дно и верную смерть. Тору хотел увидеть, как в глазах гордых и смелых мужчин, на которых он никогда не был и не будет похож, гаснет жизненный свет, как эмоция страсти и вожделения сменяется холодом обречённости и осознания собственной беспомощности. Подарить на прощание душевную ласку… но всё это было только глупыми девчачьими сказками. Никаких русалок, а тем более ходящих на грани с безумием мальчиков, ставших русалками, никто никогда не видел. Или видел, но тщательно скрывал.

Лучше бы и правда занялся чем-то полезным, – подумал Тору, закрыв глаза над красочно иллюстрированной книгой.

Проснулся он в затенённой комнате с чёрными стенами: с трудом можно было разглядеть окружающую обстановку, но над головой монотонно покачивалась спасительная лампочка – вокруг неё торчали оголённые провода, но ругаться на единственный источник света не приходилось.

Тору понял, что всё ещё спит. Он мог полностью контролировать себя: тело, послушное и гибкое, как пластилин, следовало каждой команде, а мысли были ясными и оставляли возможность анализа. Такого не случалось ранее, обычно Тору приходилось наблюдать за своими действиями со стороны, будучи не в силах на них повлиять. Краски быстро сменялись, стирались и образовывались вновь, загадочные образы наслаивались друг на друга, придавая снам притягательную незавершённость. Однако сейчас всё выглядело совершенно иначе: вокруг не было ни одного яркого пятна, способного вытянуть Тору в привычный абстрактный сюжет и унять нарастающую в груди тревогу. Сердце болезненно колотилось о рёбра, будто сдавленные тугим ремнём. Он хотел как можно быстрее проснуться.

Тору огляделся, надеясь обнаружить что-то, кроме начавшей моргать лампочки, но его по-прежнему окружала невнятная пустота. Он вытянул руку перед собой и захотел пересчитать пальцы, – тупая боль в мизинце становилась всё острее – но ладонь упёрлась в ледяное шершавое стекло. От неожиданности Тору вздрогнул, но сохранил самообладание, попытавшись понять, почему не заметил ничего раньше – вставшее перед ним полотно было матовым и не позволяло взглянуть на то, что стояло за ним. А за ним могло находиться что угодно, и от этого по спине Тору забегали крупные мурашки.

В помещении вдруг стало мучительно холодно, но проснуться не получалось. Тору теснее прижал к себе ворот домашней кофты, пытаясь получить желаемое тепло. Он попробовал ущипнуть себя за дрожащую руку и укусить внутреннюю поверхность щеки, но это не помогло и принесло лишнюю боль. На языке расплылся солёно-металлический вкус. Мизинец чувствовал себя всё хуже, но на нём не было следов повреждений. Тору тяжело вздохнул, опасаясь, что больше никогда не увидит мирных абстракций.