В июне было тридцать пять градусов по Цельсию, что на несколько градусов ниже нормы. Найди я в себе сил озаботиться, то закатила бы глаза и назвала его слабаком.
Уставившись в окно на Горбатую гору, я чувствовала себя чужой в знакомых местах.
Раньше этот город был моим домом, но теперь…
Должен стать тюрьмой.
Снова хаос и репортеры, ждавшие нас перед дверями суда и жаждавшие получить мое заявление. Хоть что-нибудь. Им хотелось получить информацию первыми. Я молчала и ничего им не показывала, кроме взгляда, в котором не было ни эмоций, ни сопереживания.
Гаррет, словно телохранитель на полставки, провел меня через столпотворение в безопасность здания. Там ждал другой офицер, которому он меня и сдал. В глазах агента читалась симпатия, когда он прощался. Ему было отлично известно о моих перспективах здесь, и они не сулили ничего хорошего.
Но какая ему разница? Больше я не его проблема. Теперь я ответственность и бремя офицера Джо Ардена.
Тот еще мужик.
Арден был молод и самоуверен. Говорил с раздражающим фырканьем, усмехался и отвешивал пошлые шуточки в мой адрес. Язвительных замечаний насчет моей жизни в тюрьме и возможных составов смертельной инъекции, которая может довольно быстро пойти (а может и не пойти) по венам, хватило, чтобы я его возненавидела. Но на первом месте в моем списке людей, которых я собиралась убить, он оказался из-за своих рук, которыми он касался меня в неподобающих местах, и обещаний приходить ко мне в камеру.
Интересно, что во мне так привлекало этих хищников?
Около пяти вечера я стояла перед судьей, который напомнил обо всех моих обвинениях и праве на адвоката или общественного защитника. И вот мое заявление:
— Невиновна, — произнесла я, хотя мы все знали правду.
Судья установил сумму залога в пятьсот тысяч долларов, после чего меня должны были перевезти в тюрьму Дюранго до предварительного слушания, назначенного через неделю в четверг.
— Ты и дня не продержишься с зэками, Перез. Они съедят тебя заживо, — фыркнул Арден, таща меня в комнату ожидания, куда кинул к остальным двадцати женщинам.
Небольшое, компактное помещение, где все были сдавлены, как в банке сардин. Эффективная цена для штата. Все мы направлялись в одно место, но автобус пока не приехал.
Я сидела с опущенной головой и теребила кутикулу, которая болела и кровоточила. Навязчивая привычка, позволявшая сосредоточиться только на боли.
— Ты знаменита, — заметила женщина, пихнув меня локтем.
Подняв взгляд, я заметила двадцать пар глаз на себе. Все глянули на телевизор, висевший в углу. Шли новости по третьему каналу, и они показывали мое лицо в рубрике про преступность. Старая песня, но только я собралась отвернуться, как на экране появилось прекрасное лицо Алекса с его пронизывающим взглядом ярко-голубых глаз.
Реакция окружающих была мгновенной.
Ахи, охи и девичьи вздохи наполнили комнату, все восхищались тем, кто принадлежал мне, пока мое сердце сжималось в агонии. Тоска по нему уничтожила меня изнутри, пробив стену безразличия, которую я возводила целый день.
Еба-а-а-ать!
Когда это чувство потери исчезнет или хотя бы уменьшится?
Через неделю?
Месяц?
Год?!
Сжав зубы, я попыталась засунуть свою печаль в самый темный уголок души, где ей и место, но дрянь упиралась. Боль не изгнать, как демона, и даже просто не отодвинуть, это я знала, но, возможно, ее можно заменить… или превратить во что-то более осязаемое.
Гнев и насилие казались убедительным решением.
Встав со скамьи, я повернулась к женщине справа от меня. Она пиздоболила что-то об Алексе, да они все чесали языками, но эта была громче и неприятней всех. Не думая о последствиях, я просто напала, бросилась на нее и повалила на пол, придавила коленями к груди и начала бить по лицу. Снова, и снова, и снова.
Толпа взорвалась, обезумев, подбадривая меня и подстрекая. Удары, увлекая все сильнее, отвлекали от мыслей о нем… о его губах, которыми он целовал меня так нежно и страстно.
— Я бы выкинул свободу ко всем чертям за эти губы.