— Давай я дам тебе время еще подумать о своем будущем, — предложил он и, взяв меня за руки, застегнул наручники, плотно защелкнув их на запястьях за спиной, после чего оторвал от двери и с силой усадил на стул. — А пока не хочешь воды?
Спустя часы моего молчания и отказа от воды и пищи, они выдвинули против меня обвинения в крупном автоугоне, нескольких вооруженных ограблениях, трех нападениях при отягчающих обстоятельствах и вымогательстве у сенатора США.
Приговор для этих тяжких преступлений: от двадцати пяти лет до пожизненного без права на досрочное освобождение.
Любая надежда на сделку путем выдачи информации о сенаторе, то, что они действительно хотели, оказалась уничтожена на следующий день, когда пришла посылка — любезность Алекса Райана и Мэдисон Перес. Теперь у них было все необходимое для ареста, и мы им были больше не нужны.
Обычная для нас дерьмовая ситуация. Одним уверенным броском мы умудрились облажаться дважды.
Я требовала и кричала, чтобы мне предоставили адвоката, и не раз, но из-за того, что обвинения против нас были обширны и каждый штат пытался получить нас первым, не было возможности предоставить мне общественного защитника. В итоге эту войну выиграла Аризона, и нас собирались перевезти туда в четверг утром.
На время меня засунули в обезьянник, но не в обычный, как те, что я видела по телеку. Комната скорее походила на помещение для допроса, только была меньше, с кроватью и туалетом. Не уверена, сколько дней я там провела, может, четыре, но без такого способа отсчета времени, как восход и закат, сложно было сказать точнее.
Отходить после кокса в кутузке было хуже всего. Голова раскалывалась на две части, меня рвало в божество из нержавейки. И чувствовала я себя просто погано. Мне хотелось только спать, но койка была бугристой, и своенравные пружины кололи в спину. Все эти ночи я провела без сна за блеванием.
На этом острове я одна.
Никаких звонков, посетителей и корреспонденции.
Мне отказывались сообщать новости об Алексе. Появилось ощущение, что его никогда и не было. Единственным доказательством обратного было его имя, вытатуированное на моей коже. Оно стало моим маяком. «Когда-нибудь», — пообещала я себе. Я смогу увидеть свое имя, выписанное черным жирным шрифтом, вдохнуть аромат плоти и ощутить его тепло.
Положительный момент (мне действительно был необходим таковой): через пару дней в одиночной камере у меня начались месячные, что стало облегчением. На один пункт меньше для беспокойства. И, честно говоря, я даже не могла представить, что принесла бы ребенка в мир, где оба родителя закрыты в тюрьме. Его бы всю жизнь преследовал позор из-за такого родства, что не было честно по отношению к малышу.
Но опять же, я была опечалена тем, что не получила этой части Алекса, пусть даже и на секунду. Эгоистичное желание охранить в себе то, что уже недостижимо.
Теперь это останется лишь в мечтах, плодом моего воображения.
Я начала забывать о нем все.
— Перез, — обратился Брюстер, еще один федерал в здании с сотнями таких же. Отперев дверь камеры, и распахнув ее, он зашел внутрь и жестом велел встать. — Руки за спину, лицом к стене.
Стандартный протокол, через который я проходила каждый раз, когда им надо было вывести меня из камеры. Такое случалось редко, но сегодня четверг, меня отправят в Аризону, где я предстану перед судом за все совершенные преступления.
По дороге к лифту я оглядывала коридоры в поисках Алекса, но осталась разочарована. И виновата в этом я сама, чего уж говорить. Такой милости ко мне не проявят, они слишком умны, чтобы позволить нашим путям пересечься.
Сколько дней прошло? Шесть? Почему казалось, что прошла уже вечность?
Знать, что он где-то рядом, но будто на другом конце света, было самой ужасной пыткой. Никогда я не чувствовала себя такой опустошенной и одинокой, убитой горем и слабой. Перспектива была мрачной, я пыталась цепляться за надежду, что, возможно, еще увижу его. Но это было ложью, которую я повторяла себе, чтобы просто дышать.
Когда правда прорвет мою завесу отрицания (а это точно произойдет), мое сердце перестанет биться.
Мы с Брюстером подошли к лифтам и остановились в ожидании. Перед нами стояли два федерала, но я даже не подняла головы, чтобы получше разглядеть их, а смотрела в пол, зачарованная его мелкими недостатками.
— Парень просто охреневший, ты его видел? — сказал один придурок другому.
— Гребаного бритоголового в четвертой камере? — уточнил второй.
В десяти камерах от моей.
— Да, этот чертов псих, — продолжил первый с тяжелым вздохом. — Господи, в первую же ночь нам пришлось его удерживать. Слышал об этом?
— Удерживать? — удивленно переспросил второй засранец. Я тут же посмотрела на него и увидела растерянное выражение лица. — Он был настолько агрессивен?
— О да, — засмеялся придурок. — Сорвался на наших парней, разбил нос Эндрю и сломал пару ребер Смиту. Потребовалось шесть человек, чтобы сдержать его.
— Черт возьми, чувак, — заржал второй. — Что его вывело?
— Я так понял, это из-за его девушки…