Крымская война 1853-1856 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

10 июля 1855 г. защитников города постигла особенно тяжелая утрата — погиб адмирал Нахимов. С утра в этот день Нахимов объезжал, как обычно, бастионы оборонительной линии и делал необходимые распоряжения, подавая пример спокойного выполнения своих боевых обязанностей под сильным огнем врага. Прибыв на Малахов курган, подвергавшийся наиболее ожесточенному обстрелу, он подошел к валу и стал рассматривать в подзорную трубу осадные работы противника, которые отстояли здесь всего лишь на несколько десятков метров от бастиона. В этот момент он был сражен вражеской пулей и через день, не приходя в сознание, скончался.

Свыше трех часов длилось прощание севастопольцев с телом великою русского флотоводца, прикрытым тем самым изорванным снарядами флагом, который развевался на корабле Нахимова в день Синопского сражения. В траурной процессии приняли участие все свободные от боевой вахты защитники города. Нахимов был погребен рядом с прахом своего учителя — адмирала Лазарева и своих соратников — адмиралов Корнилова и Истомина.

Формально старшим начальником в Севастополе числился начальник гарнизона города генерал Остен-Сакен, сменивший генерала Моллера, а Нахимов с февраля 1855 г. занимал должность его помощника, сменив одновременно адмирала Станюковича на посту командира порта и военного губернатора города. Но фактически, по причине крайней бездарности и полной бездеятельности Остен-Сакена, всю тяжесть руководства обороной Севастополя Нахимову пришлось взять на себя. «По званию главы Черноморского флота, — вспоминал один из защитников города, — он был истинный хозяин Севастополя. Постоянно на укреплениях, вникая во все подробности их нужд и недостатков, он всегда устранял последние, а своим прямодушным вмешательством в ссоры генералов он всегда прекращал их»[69].

Нахимов по праву был назван вдохновителем и организатором Севастопольской обороны. Талантливый флотоводец, он оказался не менее талантливым руководителем боевых действий на суше и выдающимся военным администратором. Как командир Севастопольского порта он должен был распоряжаться громадным хозяйством: многочисленными складами, мастерскими, доками, — всем, что составляло материальную базу русского Черноморского флота, за счет которой производилось в основном оснащение севастопольских укреплений. Как военному губернатору города ему приходилось поддерживать в нем порядок осадного положения, заботиться о состоянии жителей и раненых воинов, о снабжении города водой и т. п. В записной книжке Нахимова, наряду с пометками, касавшимися непосредственно вопросов обороны города, сохранились и такие записи, как: «поверить аптеки», «поверить казначейство», «чайники для раненых», «дом Никитина освидетельствовать», «колодцы очистить и осмотреть». И все это при постоянном, деятельном руководстве напряженной борьбой на переднем крае! Не было, пожалуй, ни одного сколько-нибудь крупного успеха защитников города, в котором так или иначе не проявились бы ум, воля и беззаветное мужество этого великого русского патриота. 10 июля 1855 г. Россия потеряла в лице Нахимова одного из своих наиболее выдающихся прогрессивных военных деятелей XIX века.

Как военному организатору и администратору, Нахимову были свойственны та же непримиримая борьба со всякой косностью и рутиной, то же смелое новаторство, которое он проявлял в области военного и военно-морского искусства. В условиях николаевской России, с ее системой мелочной регламентации и канцелярской волокиты, под прикрытием которой процветали чудовищные хищения и казнокрадство, Нахимов не поколебался нарушить многочисленные устаревшие инструкции, связывавшие защитников Севастополя по рукам и ногам. «Неутомимый враг всякого педантства, всякой бумажной деятельности, — вспоминал один из севастопольцев, — он отверг все стеснительные при настоящих бедственных обстоятельствах формальности и этим только достиг возможности быстро и успешно осуществлять свои намерения»[70]. По свидетельству того же очевидца, он «с нещадною ненавистью клеймил… всякое злоупотребление, особенно такое, от которого могли пострадать его матросы», «с готовностью выслушивал всякое предложение, могущее повести хотя к малейшему улучшению»[71].

Для того чтобы, например, взять на себя ответственность за самовольную выдачу со складов военно-морского ведомства восьмисот матрацев для «чужих», «армейских» раненых, как это сделал Нахимов после сражения на Альме, или за самовольную выдачу с тех же складов для нужд обороны Севастополя корабельного леса, парусины, тросов, нужно было иметь в то время большую смелость. Нахимов недаром горько шутил, что он «всякий день готовит материалы для предания его после войны строгому суду за бесчисленные отступления от форм и разные превышения власти, что он уже предоставил все свое имущество на съедение ревизионных комиссий и разных бухгалтерий и контролей»[72]. И почти наверное, добавляет участник Севастопольской обороны, приведший эти слова Нахимова, Павел Степанович был прав, хотя снабжение севастопольцев всем необходимым поддерживалось иногда только благодаря его самоотверженным усилиям.

Павел Степанович Нахимов.

Нахимов, по своим взглядам, был, разумеется, далек от революционеров-демократов. Но в отличие от генералов-крепостников, видевших в солдате и матросе «серую скотину», которую муштрой и побоями надо приучить к механическому исполнению команд начальства, Нахимов стремился развить у солдат и матросов чувство собственного достоинства, «старался вселить в них, — по выражению современника, — гордое сознание великого значения своей специальности»[73], сделать их сознательными, инициативными воинами.

Нахимов знал в лицо многих рядовых защитников Севастополя, часто бывал среди солдат и матросов, запросто беседовал с ними, внимательно выслушивал их советы. Исключительно большое внимание уделял он повышению боевого мастерства севастопольцев. Нередко можно было видеть, как адмирал сам наводил орудие в цель и давал указания артиллеристам, показывая канонирам, как лучше вести огонь. Метод личного примера — эта заповедь Лазарева, требовавшего, чтобы офицер был лучшим боцманом, лучшим матросом и лучшим командиром на корабле, — продолжал оставаться одним из основных воспитательных приемов Нахимова.

С высокой требовательностью к солдату и матросу Нахимов умел соединять волнующую по своей теплоте заботу о нем. Враг всякого педантизма, он, по свидетельству хорошо знавших его морских офицеров, становился самым неумолимым педантом, когда дело касалось заботы о нуждах воинов. Нарушить отдых солдата или матроса без особой на то необходимости он считал тягчайшим преступлением.

«Матросы! — писал Нахимов в одном из своих приказов по гарнизону. — Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного вам Севастополя и флота? Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию. — Мы сдружились давно; я горжусь вами с детства»[74]. Для николаевской России подобный приказ адмирала был неслыханным явлением.

За доверие и любовь русские солдаты и матросы платили Нахимову такой же любовью и доверием. Современники единогласно свидетельствовали об «огромном авторитете» Нахимова среди солдат и матросов, о его «неограниченном влиянии» на них[75].

Нахимов пользовался большой любовью и уважением не только у солдат и матросов, но и у прогрессивно настроенных офицеров, особенно у морских офицеров, его воспитанников. Деятельность Нахимова, протекавшая в непрерывной борьбе с рутинерами, находила также поддержку у некоторых генералов и адмиралов, сочувствовавших его передовым методам руководства обороной города. Постепенно вокруг него сплотилась плеяда талантливых военачальников, таких, например, как контр-адмирал В. И. Истомин, вице-адмирал Ф. М. Новосильский, генерал-лейтенант С. А. Хрулев, контр-адмирал А. И. Панфилов, генерал-майор А. П. Хрущев, полковник В. И. Васильчиков, капитан первого ранга А. А. Зорин, капитан второго ранга Г. И. Бутаков, военные инженеры Э. И. Тотлебен, В. П. Ползиков, А. В. Мельников и другие. Они сыграли выдающуюся роль в организации обороны Севастополя, обеспечив продуманное и оперативное управление боевыми действиями защитников города.

Царь и окружавшие его сановные крепостники с большим неудовольствием смотрели на многочисленные отступления Нахимова от буквы и, главное, от духа николаевских уставов, на резкую прямоту его высказываний о грубых стратегических ошибках бездарных царских генералов, о вопиющих недочетах военной системы тогдашней России. «Ему бы канаты смолить, а не адмиралом быть», — злобно отзывался о Нахимове Меншиков в кругу своих штабных офицеров. Но правящей верхушке невыгодно было открыто выражать свое негодование поведением Нахимова: имя его гремело по всей России и значение его как вдохновителя и организатора Севастопольской обороны, приковавшей к себе основные силы противника, было слишком очевидным. Поэтому в Петербурге вынуждены были мириться с пребыванием Нахимова на одном из самых ответственных участков обороны государства и даже награждать его.

Доверие войск к своему руководителю было немаловажным фактором успешной обороны Севастополя в течение столь длительного времени и имело в напряженной борьбе под Севастополем тем большее значение, что у англичан и французов наблюдалась в этом отношении как раз обратная картина. Там Канробер ушел с поста главнокомандующего французскими войсками, публично признав, что он не имеет среди своих солдат и офицеров должного авторитета. Преемник его — генерал Пелисье за свою кровавую «систему атак» снискал себе в рядах французских войск такую ненависть, что на его жизнь производились покушения. Смерть Раглана летом 1855 г. от болезни и замена его другой, столь же бесцветной личностью — генералом Симпсоном были встречены в английской армии с поразительным равнодушием.

VI

В середине августа Горчаков в последний раз попытался отвлечь силы противника от Севастополя, предприняв наступление со стороны реки Черная против обсервационного корпуса союзников, состоявшего к тому времени из 20-тысячного французского, 10-тысячного сардинского и 10-тысячного турецкого отрядов, а также из двух французских и одной английской кавалерийских дивизий.

Обсервационный корпус союзников занимал выгодную оборонительную позицию перед Сапун-горой, прикрытую рекой и протекавшим за ней водопроводным каналом, к которому круто спускались Федюхины и Гасфортовы высоты. На Федюхиных высотах располагался французский отряд, а на Гасфортовых — сардинский. Оба отряда имели сильные предмостные укрепления на противоположном берегу реки Черная. Первое из них прикрывало так называемый Трактирный мост перед Федюхиными высотами, а второе, расположенное на Телеграфной горе, — мост перед позициями сардинцев. Турки обороняли высоты перед Балаклавой. Кавалерия находилась в тылу корпуса, образуя резерв.

По замыслу русского командования 15-тысячный отряд генерала Реада должен был взять штурмом французские укрепления перед Трактирным мостом, а отряд генерала Липранди, численностью также в 15 тысяч человек, — выбить сардинцев с Телеграфной горы. После этого, смотря по обстановке, Горчаков предполагал ввести в действие на том или другом направлении свой резерв, насчитывавший до 20 тысяч человек пехоты, до 8 тысяч человек кавалерии и несколько батарей артиллерии. Такой план давал возможность сосредоточить на направлении главного удара до 50 тысяч человек против 10–20 тысяч у противника. При этом осадный корпус союзников намечалось сковать вылазкой 20-тысячного отряда Хрулева из Севастополя, а остальные войска из обсервационного корпуса — демонстративным выдвижением к Балаклаве и Сапун-горе незначительных наблюдательных отрядов.

Наступление русских войск началось на рассвете 16 августа выдвижением отрядов Реада и Липранди на исходные позиции. Пользуясь предрассветным туманом, отряд Липранди внезапно атаковал Телеграфную гору и отбросил с нее сардинцев за реку. Затем артиллерия русского отряда начала обстрел Гасфортовых высот. Одновременно открыла огонь и артиллерия Реада. Дальнейший ход наступления зависел от распоряжений Горчакова.

Горчаков же, вместо того чтобы избрать себе определенный командный пункт, с которого можно было бы координировать действия обоих отрядов, прибыл к отряду Липранди и фактически возглавил его, упустив из виду отряд Реада, который, согласно диспозиции, должен был продолжать артиллерийскую подготовку атаки до получения нового приказания. Между тем случилось так, что орудия Реада открыли огонь со слишком далекой дистанции и были вынуждены временно прекратить его для перемены позиции. Горчаков послал к Реаду адъютанта с приказом «начинать дело», т. е. открыть огонь. Реад же понял это туманное распоряжение как приказ начинать атаку, так как его артиллерия в это время уже возобновила огонь. Привыкнув механически исполнять команды свыше, он, не раздумывая над несообразностью полученного приказа с обстановкой на поле боя, тотчас же двинул в атаку половину своего отряда — три пехотных полка, построенные в линию батальонных колонн.

Русские полки выбили противника с предмостного укрепления у Трактирного моста, форсировали обе водные преграды и поднялись на Федюхины высоты, захватив там несколько вражеских батарей. Но этот успех стоил наступавшим колоннам громадных потерь. «На Федюхины высоты нас пришло всего три роты, а пошли полки!» — с горечью говорилось по этому поводу в популярной под Севастополем солдатской песне, сложенной Л. Н. Толстым. 20-тысячному французскому отряду нетрудно было первой же контратакой отбросить остатки втрое уступавших ему по численности русских полков на исходные позиции.

Убедившись в неудаче, Реад послал в атаку вторую половину своего отряда. Повторилось наступление семи тысяч человек на укрепленные позиции 20-тысячного отряда противника, и снова русские колонны были отброшены с большими потерями. После этого отряд Реада потерял значение активной боевой силы.

Для Горчакова атака Реада явилась полной неожиданностью. Он уже избрал направлением главного удара Гасфортовы высоты и приказал усилить отряд Липранди пехотной дивизией из резерва. Узнав о самовольной атаке Реада и считая ее недоразумением, главнокомандующий, однако, не постарался уяснить себе обстановку, а поспешно изменил решение и перенес направление главного удара на Федюхины высоты. Он приказал дивизии из резерва повернуть в распоряжение Реада, рассчитывая поддержать и развить его наступление, хотя при мало-мальски налаженной связи легко мог бы узнать, что было уже поздно: отряд Реада был сброшен со счетов, а к французам и сардинцам подошли из резерва три пехотные дивизии, что довело численность союзников на обеих высотах до 60 тысяч человек. Продолжение наступления со стороны русских стало бессмысленным, поскольку силы оборонявшихся значительно превышали силы наступавших.

Тем не менее Реад, не получая от Горчакова других распоряжений, приказал продолжать атаку силами подошедшей к нему дивизии. При этом он двинул в атаку даже не всю дивизию целиком, а лишь один полк из ее состава, что дало основание окружавшим его офицерам усомниться в психической нормальности своего начальника. Мало того, когда командир дивизии передал команду Реада своему головному полку, Реад вернул двинувшиеся было колонны и приказал послать в атаку другой полк, который, по расчету «нормального боевого порядка» дивизии, должен был начинать атаку. До такой нелепости не доходила дело еще ни у одного из николаевских генералов, слепо придерживавшихся буквы устава.

Колонны атакующего полка под огнем противника, превосходившего их численностью в десятки раз, достигли водопроводного канала и, потеряв половину своего состава (в том числе почти всех офицеров), в беспорядке повернули обратно. Следующий полк был также отброшен с большими потерями. Теперь у Реада оставалось лишь два полка, явно не способных одержать успех в борьбе против 40-тысячного отряда французов, сосредоточившегося на Федюхиных высотах. И все же Реад повел в атаку еще один полк, который был немедленно окружен французскими дивизиями и с трудом пробился обратно. В ходе этой атаки Реад был убит, и управление войсками прекратилось, так как почти все старшие офицеры также выбыли из строя. Началась беспорядочная перестрелка.

Только тогда, наконец, Горчаков прибыл на направление своего главного удара и получил возможность оценить обстановку. Опасаясь, что французы с их подавляющим перевесом в силах предпримут в свою очередь атаку на остатки дивизий Реада, — а это грозило бы им полным разгромом, — он приказал начать немедленный отход к укрепленным позициям на Мекензиевых и Чоргунских высотах, а двум полкам из отряда Липранди произвести демонстративную атаку с целью оттянуть на себя силы французов. Оба полка, несмотря на тяжелые потери, справились с поставленной перед ними задачей, выбив противника с одной из его позиций и отступив при сосредоточении против них нескольких французских и сардинских дивизий. Тем временем русские войска успели отойти на свои укрепленные позиции и приготовиться к отражению вражеского наступления. Но англо-французское командование так и не решилось перейти в наступление и ограничилось тем, что заняло предмостные укрепления, тем самым упустив возможность использовать выгодно сложившуюся для него обстановку и соотношение сил. Отряд Хрулева и наблюдательные отряды русских на протяжении всего сражения никаких распоряжений от Горчакова не получили и остались в бездействии.

Было бы, разумеется, неверным объяснять причины неудачи наступления русских войск в сражении на реке Черная только бездарностью Горчакова, Реада и других царских генералов. Здесь сказались и порочность ставки на механическое исполнение команд свыше, и порочность шаблонных боевых порядков, и неспособность сомкнутых построений противостоять огню нарезного оружия противника, и плохо поставленная служба связи, и многое другое. Одним словом, здесь еще раз в полной мере сказалась порочность николаевской военной системы, не соответствовавшей сложившимся условиям боя и не совместимой с творческим восприятием опыта войны.

Русские войска потеряли в этом сражении 8 тысяч человек убитыми и ранеными, что в несколько раз превышало потери противника.

[69] Е. В. Тарле. Крымская война, т. II, стр. 280.

[70] «Адмирал Нахимов». Документы, стр. 193

[71] Taм же.

[72] ЦГИАМ, ф. 722, д. 177, л. 137.

[73] «Адмирал Нахимов». Документы, стр. 202.

[74] «Адмирал Нахимов». Документы, стр. 158.

[75] Там же, стр. 167.