«Что есть реальность?» – спрашивал старый поэт. Бенни наклонился и заглянул под дверь кабинки как раз в тот момент, когда писающий мальчик, застегнув «молнию», направился к двери. Мимо прошли кроссовки. Самый настоящий «Найк». Настоящий. Так, значит, это реальность, и он не галлюцинирует.
Быстрее!
Бенни вышел из кабинки и вымыл руки. В коридоре по-прежнему никого не было, путь был свободен. Бенни направился к выходу, сделав вид, что идет по какому-то важному делу. Он нормальный парень, у которого назначена встреча. На прием к врачу там, к психологу или что-нибудь в этом роде. Нормальный мальчик с нормальной мамой, которая сидит на улице в собственной машине с включенным двигателем и ждет его. Вот только у его мамы не было машины, и она никогда не водила автомобиль. А единственным транспортным средством, припаркованным поблизости, был потрепанный белый грузовой фургон с нарисованным на боку гигантским тараканом. Над головой насекомого было написано: «ААА – Борьба с паразитами». А внизу: «Тараканы – Вон!» Таракан испуганно оглядывался через плечо.
Ищи белый фургон.
Ему не нужно было искать. Он уже видел фургон и потом увидел и ее. Она стояла, прислонившись к бамперу, и смотрела в свой телефон. Был чудесный осенний день, прохладный и свежий, порывы ветра разогнали висевший в воздухе дым, светило солнце, и безумно белые волосы Алеф сияли, как светодиодная лампа. Когда он дошел до тротуара, она подняла голову и помахала ему рукой. У Бенни перехватило дыхание – до того она была яркая и красивая.
– Почему так долго? – спросила она, распахивая перед ним пассажирскую дверь.
– Застрял в туалете.
– А, – сказала она. – Это бывает.
Алеф села за руль, завела двигатель и повела машину на выход мимо главных ворот школы. Бенни инстинктивно пригнулся, вдавившись на сиденье, но когда они проезжали мимо кафе, где еще гудела в водосточном желобе его ложка, он поднял голову и прислушался. Сегодня она гудела более печально. Тихо и одиноко. Бенни снова откинулся на спинку сиденья и уставился в грязное окно кабины. Они ехали по восточному автобусному маршруту, который огибал окраину Чайна-тауна, – тому же самому, которым он ездил домой. Бенни не хотел возвращаться домой. Он подумал, что когда он не вернется из туалета, то из школы, наверное, позвонят маме, и она будет волноваться.
– Может, тебе стоит написать своей маме, – сказала Алеф, – чтобы она не волновалась.
Как она узнала?
– Ага, – сказал он, но не стал этого делать. Вместо этого он вдруг заговорил – слыша свой собственный голос будто со стороны:
– Где ты была? – Его голос звучал неправильно, так же сварливо, как у мамы, но заговорив, он уже не мог остановиться. – Я писал тебе миллион раз, но ты так и не ответила.
«Да заткнись ты уже!»
– Я думал, ты умерла или еще что…
Казалось, у вылетевших слов был свой собственный разум. Бенни отвернулся, чтобы скрыть смущение. Они проехали мимо закусочной, магазина дим-самов[57] и китайской мясной лавки. В витрине висели ощипанные утки, подвешенные за длинные шеи. По улице шел старый китаец и тащил на поводке мопса. Потом Бенни почувствовал, что рука Алеф коснулась его предплечья.
– Иногда приходится просто исчезнуть. – В голосе ее прозвучали какие-то странные и непонятные ему нотки, но потом она стиснула его руку и улыбнулась. – Мы тоже скучали по тебе, Бенни Оу.
Его сердце заколотилось от облегчения и нарастающей радости, и в этот момент сзади ему на плечо легла еще одна рука.
– Да, юный друг, нам по пути, и мы пришли тебя спасти!
– Черт! – вскрикнул Бенни, обернулся, и на него пахнуло перегаром. – Ты меня напугал.
Би-мен загоготал. Его инвалидное кресло было привязано ремнями к боковым стенкам фургона. Наклонившись вперед, он крепко пожал плечи Бенни обеими руками и ухмыльнулся щербатым ртом. На полу за водительским сиденьем лежали пара рюкзаков и спортивная сумка. Бенни снова повернулся вперед.
– Куда мы едем? – спросил он у Алеф.
– Мы идем в гору, – ответил за нее Славой.
Они ехали по промышленной окраине вдоль железной дороги на восток, к выезду из города. По этому же шоссе Бенни ехал на автобусе в мастерскую Алеф, и когда они проезжали мимо заброшенной фабрики, указал на знакомое здание.
– Разве не там твоя студия?
– Была, – сказала Алеф, не отрывая глаз от дороги. – Пришлось перебазироваться.
В голосе ее слышалось напряжение, лицо было печальным. Бенни отвел взгляд. Дорога шла по длинному мосту через залив. Внизу тянулись ряды доков, обрамляя устье реки, словно зубы оскаленную пасть. Высокие красные краны приветственно протягивали пальцы к баржам и контейнеровозам, терпеливо стоявшим в очереди, как коровы в ожидании дойки. На сортировочной станции стонали грузовые поезда. За мостом шоссе поворачивало на север и шло вдоль побережья, а вскоре дорога начала подниматься в гору. Алеф включила радио, и из него полился поток слов, наполнив фургон звучными «ч-ш-ш» и «дз-з-з». Бенни не понимал этого витиеватого и страстного языка, но узнал его: на этом языке Славой обсуждал стихи с уборщиками. Алеф начала переключать каналы, и старик запротестовал, но она нашла радиостанцию, передававшую джаз, и он успокоился. Заиграли «Blue Monk». Это была одна из любимейших вещей Кенджи. За спиной начал похрапывать Бутылочник. Бенни закрыл глаза, вслушиваясь в соло кларнета, и к тому моменту, когда снова вступили клавишные, он тоже погрузился в сон.
Проснулся он, когда фургон остановился.
– Приехали, – сказала Алеф, заглушив двигатель.
Грунтовая дорога здесь оканчивалась поляной, окруженной темно-зелеными деревьями, такими высокими, что вершин их не было видно. Сквозь ветви проникал свет осеннего солнца, разбиваясь радужными бликами на пыльном ветровом стекле. Бенни протер глаза. Сколько времени они ехали?
[57] Блюдо китайской кухни наподобие пельменей.