Квадратная кость в результате оказалась ненужной для сустава. Она уменьшилась в размерах и, находясь возле стремечка, стала работать вместе с ним, став наковальней. Следующей к ним присоединилась бывшая сочленовная кость, ставшая молоточком[218].
У некоторых предшественников млекопитающих челюстной сустав оказался сложной конструкцией, в которой соединялись и зубная кость с чешуйчатой, и сочленовная с квадратной. Последняя пара, уже начавшая превращаться в молоточек и наковальню, оказалась выполняющей сразу две совершенно разные задачи: они и работали в составе челюстного сустава, что требовало большой прочности, и участвовали в проведении звука, для чего была нужна высокая чувствительность. Это был такой же компромисс, как и в истории со стремечком у предков тетрапод за много миллионов лет до этого, и он точно так же не мог сохраниться долго.
В конце концов квадратная и сочленовная кости оказались свободными в полости среднего уха. Поначалу они еще соединялись с челюстью тонкой полоской редуцирующегося меккелева хряща, но потом он исчез окончательно, а млекопитающие, чей слух в результате эволюции среднего уха резко обострился, внезапно оказались в неизведанном тетраподами мире звуков.
Формирование среднего уха млекопитающих стало прямым следствием тенденции к миниатюризации размеров тела[219], и это происходило неоднократно в истории нашего класса – как минимум трижды среднее ухо возникало независимо у разных групп млекопитающих: у предков однопроходных – современных яйцекладущих австралийских утконоса и ехидны, у общего предка сумчатых и плацентарных млекопитающих, которые в наши дни представляют практически всех млекопитающих на Земле, а затем у многобугорчатых – похожих на грызунов зверей, появившихся еще в юрском периоде, но полностью вымерших в эоценовом.
Долгий путь от терапсид к млекопитающим начался еще на заре триаса с тринаксодона, представителя цинодонтов. Это создание напоминало джек-рассел-терьера – если смотреть на него, сильно прищурившись. Впрочем, тринаксодон, если не принимать в расчет его куцый хвост и походку вразвалку, был очень похож на млекопитающих. Тело этого любителя рыть норы было покрыто шерстью, а на морде торчали вибриссы[220].
Еще больше черт млекопитающего было во внутреннем строении тринаксодона. Даже на этой ранней стадии зубная кость уже была основной в нижней челюсти, хотя в среднем ухе пока что имелось лишь стремечко.
Зубы рептилий – одинаковые заостренные колья простой конструкции, вырастающие заново по мере выпадения. Но уже пеликозавры попытались усовершенствовать свой стол, обзаведясь разными зубами для разных целей. Их потомки терапсиды продолжили это начинание.
На ум сразу приходят горгонопсы с их сабельными клыками и их добыча дицинодонты с эффективной комбинацией крупных клыков и рогового клюва. Солидные клыки были и у цинодонтов – чье название означает «собачий зуб», но у них сохранилась тенденция к дальнейшей дифференциации зубов. У млекопитающих четыре типа зубов: режущие и рвущие резцы, колющие клыки, перетирающие премоляры и давящие моляры. У тринаксодона были резцы и клыки, но зубы за клыками еще не обрели четкой функциональной роли.
В отличие от рептилий, у которых ребра отходят от всех позвонков, у тринаксодона ребра были только в грудной части, образуя привычную нам грудную клетку. Такая особенность строения характерна только для млекопитающих. Наличие грудной клетки подразумевает, что у тринаксодона имелась диафрагма – мышечный пласт, отделяющий грудную клетку от брюшной полости и обеспечивающий глубину и регулярность вдохов[221].
Другое приспособление к дыханию скрывалось у тринаксодона в носу. В отличие от рептилий, чьи внутренние ноздри открываются в свод ротовой полости прямо у рыла, это животное обзавелось длинной носовой полостью, практически полностью отделенной от ротовой. Носовая и ротовая полости тринаксодона смыкаются только в самом дальнем своем конце, так что воздух попадает в дыхательное горло, минуя место для жевания, благодаря чему животное может пережевывать пищу, не прерываясь на вдохи. Крупная носовая полость наполнилась лабиринтом костных выступов, поддерживавшим слизистую оболочку большой площади, которая обеспечивает отличное обоняние и подогревает вдыхаемый воздух, пока в ротовой полости один за другим исчезают куски незадачливой добычи.
Таким образом, перед нами предстает активное животное с быстрым обменом веществ, подобным таковому у динозавров, но достигнутым иначе. Воздух, в отличие от легочных мешков, прокачивался диафрагмой. Тринаксодон и более поздние цинодонты, как и мелкие динозавры, для сохранения тепла обзавелись меховой шубой. Процесс питания стал более эффективным, поскольку для быстрого метаболизма требуется много топлива. Вместо поедания добычи целыми кусками, которые потом надо переваривать в тишине и покое или, подобно птицам и динозаврам, дробить в желудке проглоченными камнями, тринаксодон использовал возможности своих разнообразных зубов, чтобы разгрызать добычу во рту, сохраняя при этом способность нормально дышать.
Превращение терапсид в млекопитающих было сложным процессом, шедшим сразу в нескольких разных линиях терапсид. Животные, неотличимые от млекопитающих по всем ключевым признакам, появились уже к концу триаса. Все они были маленькими: кюнеотерий (Kuehneotherium) и морганукодон (Morganucodon) были не больше современных землероек, длиной меньше 10 сантиметров. У них уже было полностью сформировано среднее ухо[222], а зубы были четко разделены на режущие, колющие, перетирающие и давящие.
Давящие моляры этих животных отличались тем, что выступы на них располагались не в линию, как у акул, а в шахматном порядке, образуя двумерную жевательную поверхность. При этом выступы и впадины нижних моляров были отражением верхних, обеспечивая плотное смыкание их поверхностей. В результате пережевывание пищи было еще эффективнее, дополняя арсенал маленьких шустрых существ, которым просто ради выживания приходилось каждый день съедать почти равный собственному вес насекомых. Но уже в те древние времена млекопитающие обладали пищевой специализацией: в то время как морганукодон мог справиться с твердой хрустящей добычей вроде жуков, кюнеотерий предпочитал лакомиться чем помягче – молью и бабочками[223].
Быстрый метаболизм, обеспечиваемый эффективным пережевыванием пищи и не менее эффективным дыханием, которое позволило к тому же обзавестись отличным обонянием; практически неуклонное стремление к уменьшению размеров тела, которое попутно вылилось в развитие острого слуха, восприимчивого к высоким частотам; привычка прятаться в норах – все это говорит о том, что млекопитающие развивались в экологической нише, практически недоступной прочим позвоночным, – ночных животных.
Триасовая Пангея по многим показателям была недружелюбным местом. Не считая подверженных ярости штормов берегам Тетиса, суша была в основном пустыней, раскаляющейся днем до невозможности прикоснуться. Кюнеотерий и морганукодон жили в такой пустыне между 20 и 30 градусами северной широты. В таких условиях лучшим решением было зарыться в глубокую нору, подальше от дневного жара, а на охоту выползти ночью или очень рано утром. Для такого образа жизни просто необходим быстрый обмен веществ. Рептилиям, чтобы очнуться от оцепенения ночной прохлады, нужно разогреться на солнце, а за это время самых вкусных жучков разберут вечно горячие млекопитающие. Да и насекомые будут в это время вялые, так что ловить их будет проще.
Зрение не очень важно для животных, проводящих весь день в темных норах и вылезающих только ночью, чтобы охотиться при свете луны и звезд, – для них гораздо важнее слух, обоняние и осязание. Все эти чувства медленно, но неуклонно совершенствовались у терапсид со времен тринаксодона и достигли совершенства у млекопитающих. Триасовый день был царством рептилий, но ночь принадлежала млекопитающим. Еще долгих 150 миллионов лет им суждено играть в этой песочнице.
Все динозавры вылупились из яиц. Когда-то это можно было сказать и о млекопитающих. Как мы уже видели, эта привычка была хороша, так как позволяла размножаться быстро, затрачивая мало усилий. Очень похожий на млекопитающее юрский терапсид кайентатерий (Kayentatherium) – один из самых последних терапсид, не ставших еще полноценными, покрытыми мехом млекопитающими, – откладывал дюжину яиц, из которых вылуплялись совершенно такие же, только миниатюрные кайентатерии, сразу же готовые к самостоятельной жизни[224].
Но все менялось. И особенно менялся мозг млекопитающих – он становился больше. Только что вылупившиеся млекопитающие постепенно приобретали привычный нам облик детеныша – относительно недоразвитые, большеголовые, с созревающим мозгом. Для формирования и поддержания деятельности мозговой ткани требуется очень много ресурсов организма, и это оказывается непосильным бременем для маленьких животных, которым и без того приходится очень быстро бежать, только чтобы остаться на одном месте. Поэтому размеры кладок млекопитающих стали сокращаться, а времени детенышам родители стали уделять больше. У самок видоизмененные потовые железы стали выделять богатый белком и жиром секрет, и детеныши стали получать богатое сбалансированное питание, оптимальное для быстрого роста. Этот секрет мы теперь называем «молоко». С точки зрения истории и этимологии именно выкармливание животных молоком («млеком») делает животное млекопитающим.
Млекопитающие жили в борьбе. К моменту появления в позднем триасе динозавров млекопитающие уже далеко зашли по пути к совершенству в искусстве быть маленькими и жить короткой, пронзительной, насыщенной жизнью. Но им определенно было бы легче, вернись они к нормальному размеру, тем более теперь, с большим мозгом, который стал бы им важным подспорьем.
Но вся беда в том, что к моменту, когда млекопитающие созрели для того, чтобы вырасти из роли маленьких ночных насекомоядных и падальщиков, все экологические ниши оказались заняты стремительно развивающимися динозаврами. Более того, небольшому, умному, активному динозавру млекопитающие были даже не конкурентами – для него они были добычей.
Быстроживущие животные эволюционируют тоже быстро. Во времена динозавров успело появиться не меньше двадцати пяти различных групп млекопитающих.
Млекопитающие были неудержимой азартной оравой. Пусть им не удалось стать большими в эпоху динозавров, но некоторые все же достигли размеров опоссума и даже барсука – достаточно, чтобы воровать яйца динозавров, и охотиться на их детенышей[225], и, возможно, не позволять мелким пернатым динозаврам спускаться с ветвей на землю.
Спустившись же, динозаврам пришлось бы иметь дело не с одной, а с двумя очень разными группами млекопитающих, напоминающих белок-летяг[226]. Не было бы спасения и в воде: там можно было встретиться с 800-граммовой касторокаудой (Castorocauda), обладавшей уплощенным хвостом наподобие бобрового, густым мехом и острыми зубами – прекрасное снаряжение, чтобы нырять за юрской рыбой[227]. Бывший когда-то прибежищем для экзотических животных Мадагаскар облюбовали напоминающие кролика винтана (Vintana) и адалатерий (Adalatherium), которые благодаря своим крупным глазам и отличному обонянию не оставили бы ни малейшего шанса хищным динозаврам[228].
Почти все эти линии млекопитающих, сколь бы многочисленны и полны жизни они ни были, вымерли к моменту гибели динозавров. Осталось только четыре: яйцекладущие однопроходные, сумчатые, плацентарные и многобугорчатые, и все четыре прослеживаются далеко в богатое прошлое млекопитающих.
Однопроходные – тоже млекопитающие, ведь они выкармливают своих детенышей, хоть те и вылупляются из яиц. Представленная сегодня лишь австралийскими утконосом и ехидной, эта группа является лишь удивительным отголоском некогда процветавшей на всех южных континентах очень древней ветви млекопитающих, избравших свой собственный путь еще в юрском периоде[229].
Большинство же остальных млекопитающих – плацентарные – полностью порвали с откладыванием яиц, перейдя на внутриутробное вынашивание меньшего количества детенышей. Зародыши млекопитающих окружены теми же самыми оболочками, что и любой зародыш амниот, только без скорлупы. Эту защитную роль мать взяла на себя в высшем акте бескорыстной преданности. История ветви плацентарных, как и однопроходных, прослеживается до мелких древолазов, охотившихся на насекомых в кронах юрских деревьев[230].
А вот сумчатые избрали расчетливый компромисс между стратегией «отложил и забыл» яйцекладущих однопроходных и беременностью плацентарных. Сумчатые, хотя и вынашивают свое потомство в утробе, но рождают детенышей, находящихся на сравнительно ранней стадии эмбрионального развития. Оказавшись в негостеприимном мире, эти крохотные создания пробираются сквозь джунгли материнской шерсти в сумку и прикрепляются там к соску, где в безопасности и сытости дорастают до положенного размера. Так животные приспособились к тяжелым условиям обитания, где не всегда удается добыть пропитание. Попавшая в трудное положение сумчатая самка может легко избавиться от своего потомства, чтобы позже, когда – и если – обстоятельства позволят, обзавестись новым.
В ископаемой летописи сумчатые появляются так же давно, как и плацентарные[231], их история длинна и славна. Особенно хорошо они чувствовали себя на небольших изолированных континентах – там они достигали удивительного разнообразия форм. Большую часть кайнозойской эры вотчиной сумчатых была Южная Америка, где они обитали на равных с очень странной группой плацентарных – неполнозубыми, включающими ленивцев, муравьедов, броненосцев и подобных им зверей. Но властвовали в этом царстве сумчатый аналог саблезубого тигра тилакосмил (Thylacosmilus) и его свита, различные боргиениды, обликом и повадками напоминавшие волков и медведей. Вторжение плацентарных после столкновения Южной Америки с Северной уничтожило их практически полностью.
Впрочем, некоторые южноамериканские млекопитающие дали отпор и перешли в контрнаступление, возглавляемое гигантскими наземными ленивцами и броненосцами. Авангардом стали опоссумы, которые до сих пор неутомимо рыщут по мусорным бакам Америки. В наши дни сумчатые в основном обитают в Австралии, к засушливым условиям которой их образ жизни отлично подходит.
Так что гибель динозавров млекопитающие, закаленные миллионами лет эволюции, встретили во всеоружии. Их эволюционный взрыв был подобен хорошо выдержанному шампанскому, хорошенько встряхнутому и неумело открытому.
[218] Исчерпывающий обзор этого любопытнейшего превращения и многих других из истории млекопитающих – Luo Z.-X. Transformation and diversification in early mammal evolution // Nature. 2007. 450: 1011–1019.
[219] См.: Lautenschlager S. et al. The role of miniaturization in the evolution of the mammalian jaw and middle ear // Nature. 2018. 561: 533–537.
[220] Почти наверняка у него были вибриссы, а вот с мехом ситуация менее однозначна.
[221] См.: Jones K. E. et al. Regionalization of the axial skeleton predates functional adaptation in the forerunners of mammals // Nature Ecology & Evolution. 2020. 4: 470–478.
[222] Реконструкция уха Morganucodon позволяет предположить, что он мог различать звуки частотой до 10 кГц, См.: Rosowski J. J. and Graybeal A. What did Morganucodon hear? // Zoological Journal of the Linnean Society. 2008. 101: 131–168.
[223] См.: Gill P. G. et al. Dietary specializations and diversity in feeding ecology of the earliest stem mammals // Nature. 2014. 512: 303–305.
[224] См.: Hoffman E. A. and Rowe T. B. Jurassic stem-mammal perinates and the origin of mammalian reproduction // Nature. 2018. 561: 104–108.
[225] См.: Hu Y. et al. Large Mesozoic mammals fed on young dinosaurs // Nature. 2005. 433: 149–152; Weil A. Living large in the Cretaceous // Nature. 2005. 433: 116, 117.
[226] См.: Meng J. et al. A Mesozoic gliding mammal from north-eastern China // Nature. 2006, 444: 889–893. Это создание – волатикотерий, Volaticotherium, из поздней юры Внутренней Монголии. Как стало ясно позже, он относится к группе триконодонтов. И это совсем не то же самое, что харамииды – очень древняя группа млекопитающих, которая тоже шагнула в воздух, См.: Meng J. et al. New gliding mammaliaforms from the Jurassic // Nature. 548. 291–296, 2017; Han G. et al. A Jurassic gliding euharamiyidan mammal with an ear of five auditory bones // Nature. 2017. 551: 451–456.
[227] См.: Ji Q. et al. A swimming mammaliaform from the Middle Jurassic and ecomorphological diversification of early mammals // Science. 2006. 311: 1123–1127.
[228] См.: Krause D. W. et al. First cranial remains of a gondwanatherian mammal reveal remarkable mosaicism // Nature. 2014. 515: 512–517; Weil A. A beast of the southern wild // Nature. 2014. 515: 495, 496; Krause D. W. et al. Skeleton of a Cretaceous mammal from Madagascar reflects long-term insularity // Nature. 2020. 581: 421–427.
[229] Например: Luo Z. X. et al. Dual origin of tribosphenic mammals // Nature. 2001, 409: 53–57; Weil A. Relationships to chew over // Nature. 2001, 409: 28–31; Rauhut O. W. M. et al. A Jurassic mammal from South America // Nature. 2002, 416: 165–168.
[230] См.: Bi S. et al. An early Cretaceous eutherian and the placentalmarsupial dichotomy // Nature. 2018. 558: 390–395; Luo Z. X. et al. A Jurassic eutherian mammal and divergence of marsupials and placentals // Nature. 2011. 476: 442–445; Ji Q. et al. The earliest known eutherian mammal // Nature. 2002. 416: 816–822.
[231] См.: Luo Z. X. et al. An Early Cretaceous tribosphenic mammal and metatherian evolution // Science. 2003. 302: 1934–1940.