Римляне также славились разведением рыбы, включая барабульку, чью молодь вылавливали и выращивали в прудах до колоссальных размеров. Крупная рыбина могла стоить столько же, сколько и раб. Еще римляне выращивали устриц: первым известным производителем и поставщиком этих моллюсков считается Гай Сервий Ората, который разводил их в Лукринском озере – прибрежной лагуне в современной области Кампания – в I веке до нашей эры 273. Однако устриц – равно как рыб и сонь – просто добывали в дикой природе. Поэтому выращивание устриц, как и домашнее откармливание сонь, – это не какая-то форма одомашнивания, а скорее разведение в неволе.
Отсутствие римского вклада в приручение животных поистине необъяснимо. Около 500 лет римляне управляли империей вокруг Средиземного моря, которая была примерно такого же размера, как империя инков в Южной Америке, но просуществовала в пять раз дольше. Их земли относились к биологически разнообразной части планеты, они вели поиски диких животных, у них имелась поэма «Георгики» Вергилия, в которой описывались сельскохозяйственные методы, они обладали опытом в обучении, разведении в неволе и даже в селективном размножении уже одомашненных созданий. И тем не менее римляне не сумели приручить ни одно новое животное. Хотя и варвары, жившие незадолго до них, с чьей культурой они были знакомы, и средневековые европейцы, пришедшие им на смену, какие-то виды одомашнили.
Глава 35. Опустошение островов
Острова занимают центральное место в истории Европы, и даже сегодня ее многочисленные острова разнообразны и важны с точки зрения экологии. Тем не менее очень многое было утеряно: судьба уникальной фауны этих территорий за последние 10 000 лет – яркий пример того, как постоянная экспансия людей уничтожает природное наследие. Эта история начинается на Кипре – первом крупном средиземноморском острове, колонизированном людьми. Тот, кто видел его в первозданном состоянии, должно быть, ощущал себя в раю.
Следы того, с чем там столкнулись первые люди, обнаружила мать-основательница палеонтологии средиземноморских островов Доротея Бейт. Родившаяся в 1878 году Доротея не получила систематического образования (как-то она пошутила, что ее образование ненадолго прервала школа). Она устроилась на работу в Британский музей и получала оплату по сдельной системе – работникам низшего уровня платили в зависимости от количества подготовленных окаменелостей или количества набитых тушек птиц или млекопитающих. Бейт занималась этой тяжелой работой более 50 лет, постоянно учась находить ископаемые организмы, вести исследования и писать научные статьи.
Ей посчастливилось встретиться со швейцарским палеонтологом Чарльзом Иммануэлем Форсайтом Мейджором, который побудил ее посетить в поисках окаменелостей острова Средиземноморья. Сначала она отправилась на Кипр, куда ее влекли старинные описания костей в пещерах – как утверждалось, они принадлежали семи мученикам или семи спящим, вошедшим в пещеру и заснувшим на год. В 1901 году она организовала за свой счет экспедицию и проработала на острове 18 месяцев, обнаружив несколько пещер, упомянутых в старых текстах, включая пещеру Сорока Святых на мысе Пила, где содержалось множество ископаемых костей.
Окаменелости, раскопанные Бейт, сейчас хранятся в коллекциях Музея естественной истории в Лондоне, причем самые интересные останки долгое время оставались неизученными. Но в 1972 году нидерландские палеонтологи Берт Буксхотен и Паул Сондар объявили, что кости принадлежат необычному крохотному бегемоту, которого они назвали Phanourios minor в честь святого Фанурия (местного православного святого, чье имя означает «являющий, указывающий»): в пещеру веками ходили местные сельские жители, которые искали окаменевшие кости этого святого, поскольку верили, что они помогают при различных болезнях 274. Этот бегемот был островным карликом – меньше метра высотой и массой всего 200 килограммов. Предположительно, он произошел от полноразмерных предков, переплывших на Кипр из Нила. Бегемот был широко распространен по всему острову и, похоже, по повадкам стал исключительно наземным животным. В отсутствие хищников он мог медленно расти и не беспокоиться о том, что будет съеден.
Этот бегемот делил Кипр с миниатюрным прямобивневым слоном. Наличие мелких слонов на различных островах Средиземного моря, возможно, повлияло на классическую мифологию. В 1914 году венский палеонтолог Отенио Абель (тот самый, который критиковал теорию Нопчи об эволюции динозавров на островах) предположил, что окаменевшие останки карликовых слонов могли породить легенды о циклопах – одноглазых великанах, которые появляются в различных обличьях в греческих мифах и других историях. В «Одиссее» циклоп Полифем живет в пещере на берегу, который часто считают островом. Он захватывает Одиссея и его спутников, предназначив себе в пищу, однако им удается сбежать, ослепив великана. Абель заметил, что черепа карликовых слонов примерно вдвое больше человеческих, а центральное носовое отверстие можно принять за глазницу. Поэтому он предположил, что находка такого черепа могла послужить причиной появления мифа об одноглазых гигантах – циклопах.
Когда-то Мальта и Сицилия соединялись между собой, поэтому у них общее биологическое наследие. Однако ко времени прибытия людей они уже сотни тысяч лет были разделены. Сицилия лежит рядом с материком, и Мессинский пролив едва ли представляет серьезную преграду для многих крупных млекопитающих, включая тура, зубра, благородного оленя, лошади и прямобивневого слона, которые переплыли на остров[249]. К слову, прямобивневые слоны Сицилии вымерли 32 000 лет назад, а вот остальные крупные млекопитающие исчезли после появления на острове людей с одомашненным скотом.
История фауны на Мальте богата и разнообразна: здесь водились карликовые слоны и бегемоты, над которыми возвышался гигантский нелетающий лебедь. Но к моменту появления на острове людей фауна Мальты заметно обеднела, поскольку различные виды исчезли из-за малого размера острова при повторяющихся повышениях уровня моря. Среди выживших были несколько разновидностей сонь и олень – уникальные виды, ни один из которых впоследствии не пережил встречи с человеком.
Сардиния и Корсика – крупные острова, соединенные друг с другом в период низкого уровня моря. Когда 11 000 лет назад здесь поселились люди, фауна включала карликового мамонта, оленя, гигантскую выдру с широкими зубами, которые могли дробить пищу (возможно, она питалась моллюсками), еще три вида выдр, пищуху, нескольких грызунов, землероек и крота. Здесь также жил небольшой похожий на собаку зверь цинотерий (Cynotherium), который, предположительно, питался исключительно пищухами 275.
Примерно миллион лет назад на Сардинии и Корсике жил вид, похожий на Homo erectus, и после него остались многочисленные каменные орудия[250]. Однако он вымер, и с тех пор прямоходящих человекообразных на островах не было, пока туда не прибыли одомашниватели. Похоже, вскоре после этого вымерли мамонты и другие крупные млекопитающие, однако олени существовали еще примерно 7000 лет назад, а пищуха продержалась вплоть до XVIII столетия (на прибрежных островках). К сожалению, сегодня всей этой эндемичной фауны там нет.
Мальорка и Менорка из группы Балеарских островов были открыты людьми поздно, в промежутке от 4350 до 4150 лет назад (то есть примерно во времена Древнего царства в Египте), поэтому им удалось сохранить свою уникальную фауну на шесть тысячелетий дольше, чем островам Восточного Средиземноморья. Тут обитали три очень необычных существа: гигантская землеройка (Asoriculus), гигантская соня (Hypnomys) и загадочный миотрагус (Myotragus) – балеарский козел. О землеройке известно мало, а вот соня весила до 300 граммов, вероятно, вела частично наземный, а не чисто древесный образ жизни и отличалась всеядностью 276. Миотрагус, чье имя означает «мышь-козел»[251], весил 50–70 килограммов и щипал листья кустарников. После долгих безуспешных поисков останки всех трех этих созданий обнаружила Доротея Бейт. Она дала им названия, а также опубликовала в 1909 году краткое описание балеарского козла.
Работа Бейт была далеко не безопасной: на Кипре она подхватила малярию, а на Крите чуть не умерла от голода. На Мальорке ее домогался британский вице-консул, и Доротея написала об этом так: «Терпеть не могу стариков, которые добиваются женской благосклонности, хотя это явно не входит в их должностные обязанности»277. Бейт была сильной личностью, и подозреваю, что такая специфическая формулировка объясняется ее специфическим чувством юмора. Кстати, Бейт не ограничивалась ископаемыми: среди ее открытий – современная кипрская иглистая мышь. А когда ей было уже за 70, она обнаружила останки гигантской черепахи – где бы вы думали? – в Вифлееме!
Предки миотрагуса добрались до Балеарских островов примерно 6 миллионов лет назад, во время Мессинского пика солености, когда Средиземное море высохло. В изоляции, длившейся миллионы лет, они выработали ряд весьма необычных признаков. Их глаза смотрели вперед, как у обезьян и кошек, а не в разные стороны, как обычно бывает у травоядных животных. Подобно грызунам, эти «мышекозлы» имели прочные резцы в передней части нижней челюсти (за что и получили свое название). Их кости, похоже, росли не так, как кости других млекопитающих. Внутри них имеются линии, указывающие на длительные периоды времени, когда никакого роста не происходило и активный обмен веществ прекращался, – похожие линии присутствуют в костях рептилий. Это натолкнуло ученых на мысль, что балеарский козел впадал в своего рода спячку – гибернацию или эстивацию[252], предположительно, при недостатке пищи или воды. Детеныши были крупными уже при рождении и рано становились самостоятельными. Последние миотрагусы исчезли после появления на островах первых людей 4800 лет назад. Когда-то считалось, что балеарский козел был одомашнен первыми жителями Мальорки, – в некоторых пещерах были обнаружены загоны с навозом. Но дальнейшие исследования показали, что это природные объекты 278.
И вот так, начиная с карликовых слонов и бегемотов Кипра, из-за охоты или конкуренции с видами, привезенными людьми, исчезала уникальная фауна европейских островов – пока не вымерла даже сардинская пищуха, которая дожила до времен Рима, а возможно, и дольше[253]. Сегодня из всех уникальных животных средиземноморских островов осталась только кипрская мышь (Mus cypriacus) – настолько малоизвестная и мелкая, что до 2006 года ее не отличали от обычной домовой мыши[254]. Существовала ли когда-либо более печальная история человеческого невежества и чрезмерного промысла, чем эта? Каждый остров – от побережья Турции до Геркулесовых столпов – лишался своих природных сокровищ, пока не осталась одна-единственная мышь.
Глава 36. Затишье и буря
После того как на территории современной Швеции примерно 9000 лет назад умер последний европейский овцебык, материковая Европа больше не теряла видов до XVII столетия. Этот разрыв между вымираниями совершенно необычен в свете изменений, произошедших в человеческом обществе, поскольку население Европы увеличилось в 100 раз, жители континента из охотников-собирателей превратились в земледельцев и животноводов, появились бронзовые и железные инструменты, а социальная организация усложнилась от уровня клана до Римской империи.
Вымирание – это всего лишь последний акт в обычно затянутом процессе. Во время того разрыва между вымираниями крупные млекопитающие Европы по-прежнему находились под беспрестанным и растущим давлением со стороны охотников, а также конкурировали с домашним скотом. С каждым тысячелетием их ареал уменьшался, последние убежища располагались в местах, непригодных для человеческого проживания, – возможно, на границах между племенами. Как только в середине XVII века возникла волна вымирания, она быстро набрала силу, сметая последних уцелевших – группу за группой.
Как и в случае с предыдущими волнами вымирания, эта непропорционально сильно затронула самые крупные виды – настолько, что был почти истреблен даже обыкновенный бобр, который некогда процветал в реках и озерах от Британии до Китая. К началу XX века оставалось всего 1200 особей. Исторические документы показывают, что причиной было все более плотное – и смертоносное – человеческое население.
К 200 году население Римской империи (в которую тогда входили большая часть Европы и часть Северной Африки) составляло примерно 50 миллионов человек – в 100 раз больше, чем население континента за 11 000 лет до того. Важно отметить, что во времена Рима 85–90 % людей проживали вне городов – существуя за счет того, что они и их сообщества могли вырастить или поймать279. Через полтора тысячелетия – к 1700 году – население континента примерно удвоилось и составило 100 миллионов, но доля людей, живущих вне городов, при этом практически не изменилась.
В течение следующих двух веков – между 1700-м и 1900 годами – население Европы учетверилось, увеличившись до 400 миллионов. И тем не менее 90 % людей по-прежнему жили не в городах (за исключением индустриализированной Британии, где доля такого населения снизилась до 75 %). К первой половине XX века люди выжимали все возможное практически из каждого доступного клочка земли (если частично исключить королевские охотничьи угодья). В Средиземноморском регионе овцы и козы сотнями тысяч бродили по холмам, поедая всю растительность. Холмы и горы, где только можно, превращались в террасы для возделывания земли.
Уничтожить еще больше видов этой великой человеческой экспансии помешал один важный фактор: специфическое европейское отношение к охоте. В римские времена этим делом в основном занимались слуги или рабы. Однако к Средним векам охота приобрела символическое значение и стала частью сложной социальной системы. Средневековая охота, caccia medievale, позволяла охотиться на определенных животных только некоторым социальным группам. Такая система быстро распространилась по большей части Европы и в целом оставалась неизменной до Великой французской революции. Она оставляла возможность охотиться на благородную дичь – оленя, кабана, волка и медведя – только землевладельцам и их семьям. Мелкую дичь вроде зайцев и фазанов обычно оставляли слугам и простым крестьянам.
Именно благодаря такому отношению по всей Европе распространились охотничьи угодья, которые в отдельных местах сохранились до окончания Второй мировой войны. Одним из их самых яростных сторонников был король Кастилии и Леона Альфонсо XI (1311–1350). Будучи умелым охотником, он написал «Книгу об охоте», в которой рассказывает, где в его королевстве живут самые свирепые медведи и кабаны, как на них нужно охотиться и как убивать. Методы для защиты крупной престижной дичи разрабатывали не только европейцы. Многие культуры, включая культуру австралийских аборигенов, защищали изобилующие дичью места и оставляли самую лакомую пищу старейшинам. Королевские резерваты для дичи отнюдь не были идеальным механизмом защиты крупных млекопитающих Европы, но они продлили существование последних остатков ее природного величия.
Первым после овцебыка крупным животным, исчезнувшим в материковой Европе, стал в 1627 году тур – это произошло в лесах у села Якторов в Польше. Тур был самым величественным из оставшихся в Европе зверей. Быки черноватого цвета намного превосходили по величине коров, достигая полутора тонн, что делало их крупнейшими из когда-либо существовавших млекопитающих семейства бычьих наряду с гаурами[255]. Красновато-коричневые коровы были существенно мельче. Оба пола выделялись привлекательной белой мордой, атлетичным телом, глубокой грудью, мощной шеей, а длинные ноги обеспечивали высоту в холке, равную длине тела. Исполинские рога до 80 сантиметров в длину и до 20 сантиметров в диаметре изгибались в трех направлениях: вверх и наружу у основания, затем вперед и внутрь, а на кончиках внутрь и вверх. Очертания этого зверя, особенно его рогов, ясно видны на многих изображениях ледникового периода.
Во времена Римской империи туры все еще были широко распространены, однако примерно к 1000 году водились только в некоторых частях Восточной и Центральной Европы. К XIII веку, вероятно, осталась всего одна популяция, жившая в окрестностях деревни Якторов в польской области Мазовия. Сегодня Мазовия – самая населенная часть Польши, однако 700 лет назад это была лесная глушь. В то время как знать часто охотилась на других зверей, местные владетели Пясты четко осознавали ценность туров и зарезервировали охоту на них за собой. Наказанием за нарушение была смерть.
Мечислав Рокош, Босуэлл польских туров[256], писал:
Несмотря на исключительную защиту, к концу XVI века туры сохранились только в небольшом районе около реки Писа. Отчет инспекторов, составленный в 1564 году, дает ключ к разгадке того, почему королевской защиты было недостаточно:
Быть королевским зверем – одновременно и благословение, и проклятие. Благословение, потому что никто не может тебя убить, но проклятие, когда дело доходит до вопроса, кому достанется трава – тебе или крестьянским коровам. Когда корма не хватало, верх брали шкурные интересы крестьян, и к 1602 году в лесу жили всего три самца и одна самка. В 1620 году осталась последняя корова, и когда королевский инспектор приехал посмотреть на туров в 1630 году, он выяснил, что она умерла тремя годами ранее.
Исчезновение в Европе диких лошадей документировано не так хорошо. В палеолите дикие лошади водились в изобилии, но несколько тысяч лет спустя практически исчезли с европейских равнин. В Британии лошади вымерли 9000 лет назад, после чего последовали 5000 безлошадных лет. Аналогичная ситуация сложилась в Швейцарии, где лошади практически вымерли 9000 лет назад, после чего долго отсутствовали, пока 5000 лет назад не появились домашние лошади 282[257]. В различных частях Франции и Германии дикие лошади возвращались с грани исчезновения в промежутке от 7500 до 5750 лет назад – возможно, в результате вырубки лесов людьми, давшей животным больше пространства для обитания 283. А вот на Пиренейском полуострове наблюдается другая картина: здесь много природных открытых местообитаний, и дикие лошади процветали тут еще 3500 лет назад – в бронзовом веке, когда уже появились и домашние.
[249] Прямобивневые слоны переплывали на Сицилию, а затем и на Мальту неоднократно, дав начало нескольким карликовым видам, в том числе Palaeoloxodon falconeri (один из самых мелких прямобивневых слонов, всего метр в холке) и более позднему Palaeoloxodon mnaidriensis (два метра в холке), останки которых найдены на обоих островах. – Прим. ред.
[250] Каменных артефактов такой древности не найдено ни на одном острове Средиземного моря. Есть сведения о кремневых орудиях с севера Сардинии возрастом 500 000–120 000 лет, но цифры, вероятно, являются грубой прикидкой за неимением достоверных датировок. – Прим. ред.
[251] От др.-греч. μῦς – «мышь», τράγος – «козел». – Прим. пер.
[252] Гибернация (от лат. hiberna – «зима») – зимняя спячка, эстивация (от лат. aestas – «лето») – летняя спячка. – Прим. пер.
[253] Сардинская пищуха (Prolagus sardus) весила примерно полкило. Эти роющие животные в изобилии водились на острове во время прихода туда людей. Возможно, на островке Таволара у северо-восточного побережья Сардинии этот вид дожил до 1780 года, когда островок был окончательно колонизирован.
[254] Возможно, выжила кипрская иглистая мышь (Acomys nesiotes), хотя она, по-видимому, находится на грани исчезновения. Также на Канарских островах в Атлантике живут две эндемичные землеройки. Прочие островные популяции землероек и мышей, которые иногда считаются уникальными островными видами, могут на самом деле происходить от недавно иммигрировавших животных.
[255] Гаур – дикий бык, обитающий в Южной Азии. Одомашнен. – Прим. пер.
[256] Джеймс Босуэлл – шотландский мемуарист, автор «Жизни Сэмюэла Джонсона» – одной из самых известных биографий в истории англоязычной литературы. – Прим. пер.
[257] Согласно исследованию 2021 года, домашние лошади появились примерно 4200 лет назад в причерноморско-каспийских степях в нижнем течении Дона и Волги, после чего довольно быстро распространились по Евразии. Возможно, лошадей приручали там и раньше, однако в Западную Европу те ранние представители едва ли попадали. – Прим. ред.