Дело «Трудовой Крестьянской партии»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Придя к Агранову, я застал его за исправлением какого-то документа. Когда он закончил, то дал мне с ним познакомиться. Это было директивное письмо и записка ЦК ВКП(б) о ходе следствия по делу ТКП и его периферийных организаций. Мне сразу бросилась в глаза приведенная в этом документе цифра в 200 тыс. крестьян-опытников, на которых якобы опиралась в своей антисоветской деятельности ТКП. Я здесь же обратил внимание Агранова на это, заметив, что поскольку я из материалов следствия знаю, сомнительно, чтобы ТКП опиралась даже на 10 тыс. опытников: не ошибка ли здесь? Ведь такая цифра резко бросается в глаза. Агранов очень вспылил, будучи не привыкшим к мнению, да еще по таким вопросам, своих подчиненных, и сказал: «Вот видите, виза Вячеслава Рудольфовича Менжинского, как Вы смеете так утверждать! Это еще верно не записано, но я вызывал Кондратьева, и он ориентировочно назвал именно эту цифру – значит она правильная. Кстати, я вообще хочу с Вами поговорить. Из целого ряда ваших вопросов и реплик, которые Вы иногда бросали при мне, у меня сложилось убеждение, что в вопросах политического, курса партии вам не всё ясно и кое в чём вы сомневаетесь. …Теперь о 200 тысяч крестьян-опытников. Даже если эта цифра преувеличена, значение дела по ТКП[419]. Верно в директивной инстанции (ЦК ВКП(Б) на это не смогут не обратить внимание, т. к. эти данные покажут глубину недовольства на селе политикой партии и опасность той подготовки повстанчества, которой занималась ТКП. Вы поняли меня? Так вот, я полагаю, что и политически и оперативно вы вырастете, если будете меня слушать и выполнять мои указания. Я ответил, что верю ему, Агранову, и что буду выполнять его указания»[420].

30 октября Радзивиловский сообщил о том, что в начале весны 1931 г. Агранов сообщил ему, что заместитель председателя ОГПУ Акулов взял под сомнение все дело «ТКП» и принял решение освободить ряд заключенных.

После оглашения приговора некоторые родственники, да и сами осужденные стали писать обращения в государственные и партийные инстанции с просьбой освободить из заключения, сократить срок нахождения под стражей, реабилитировать и др. В результате этой переписки кому-то удалось получить послабления, кому-то нет.

Выдержки из писем основных пятерых фигурантов этого дела показывают, в каких условия жили заключенные, над чем они работали. Все они разнообразны. Интересны письма Макарова, повествующие о том, как сложилась его жизнь после выхода на свободу. Отдельные фрагменты этих документов рассказывают, в каких условиях жили близких родственники осужденных по делу «ТКП».

Переписка в отношении Н.Д. Кондратьева[421]. 27 октября 1932 г. Евгения Давидовна Кондратьева написала письмо в Комиссию по делам частных амнистий при ЦИК СССР с просьбой об освобождении мужа из заключения.

«Муж мой до ареста был профессором Тимирязевской с.-х. академии, работал в Наркомфине и Наркомземе, а также в ряде научно-исследовательских институтов. Имеет много печатных научных трудов, из которых некоторые переведены на иностранные языки. Имя его уже пользовалось известностью в мировой научной экономической литературе.

Еще до ареста здоровье и особенно нервная система моего мужа были в плохом состоянии, так как с раннего возраста ему пришлось очень много и очень тяжело работать. Происходя из бедной семьи (отец его работал гравером на фабрике в течение 39 лет и имел небольшое крестьянское хозяйство), он получил образование исключительно благодаря своей одаренности и инициативе и не только не пользовался никакой помощью, но принужден был всегда помогать своей семье.

Пребывание в заключении уже сильно подорвало силы и здоровье моего мужа и в настоящее время он находится в очень тяжелом психическом состоянии. Особенно мучительно сказывается на нем отсутствие научных книг, мешающее ему продолжать научную работу, которую он может вести только урывками. Несомненно, что дальнейшее заключение окончательно погубит его и лишит возможности когда-либо продолжать научную работу. Между тем несомненно, что он при своей исключительной одаренности может дать в этой области еще очень много.

С другой стороны, длительное заключение мужа создает очень тяжелое положение и для меня с нашей маленькой шестилетней дочкой и, в особенности, для матери мужа, которая лишилась своей единственной поддержки. Мне за это время пришлось так много работать, чтобы прожить, что теперь врачи категорически запрещают мне переутомляться. Я совершенно не представляю, что делать, если мужа не освободят»[422].

12 декабря 1932 г. Е.Д. Кондратьева пишет И.В. Сталину: «Глубокая тревога за здоровье мужа моего заставляет меня обратиться к Вам. Муж мой – Николай Дмитриевич Кондратьев уже третий год находится в заключении, и последнее время его нервная система настолько расстроилась, что он совершенно потерял сон. Я боюсь, что если это продлится еще некоторое время, то он превратится в инвалида и никогда больше не сможет продолжать свою научную работу.

Мужем моим подано в коллегию ОГПУ заявление о пересмотре дела с изложением подлинных его обстоятельств с копией на Ваше имя. Убедительно прошу Вас ознакомиться с этим заявлением и дать мужу возможность продолжать научную работу.

Пожалуйста, не сердитесь на меня за то, что я обращаюсь к Вам, мне было очень трудно на это решиться»[423].

Через месяц, 15 января 1933 г., Е.Д. Кондратьева пишет в Комиссию по делам частных амнистий при ЦИК СССР: «Муж мой Николай Дмитриевич Кондратьев уже четвертый год находится в заключении, не имея возможности ни продолжать из-за отсутствия достаточного количества книг свои научные занятия, ни применить на работе свои силы и обширные научные познания. Последнее обстоятельство особенно удручающе действует на мужа и осенью прошлого года он подавал заявление во ВЦИК с просьбой предоставить ему возможность работать и доказать свою готовность работать.

Глубокое нервное расстройство, которое уже давно замечалось у мужа, в последнее время принимает особенно тяжелые формы. Тревога за здоровье мужа заставляет меня вновь просить о смягчении его участи или в форме предоставления ему возможности работать или в виде сокращения срока заключения, так как в последнем случае он бы имел перед собой перспективу сравнительно скорого освобождения, и это, несомненно, его значительно бы ободрило и придало ему сил.

Должна еще указать, что длительность заключения мужа создает очень тяжелое положение и для меня, поскольку я при всем старании, работаю целыми днями, все же не могу создать условий, необходимых для моего маленького и больного ребенка. Очень прошу смягчить участь моего мужа»[424].

18 августа 1933 г. Николай Дмитриевич Кондратьев обращается к М.И. Калинину с просьбой об освобождении из заключения.

«Позволяю себе обратиться к Вам и в Вашем лице к Правительству СССР с ходатайством о назначении меня на работу.

Я обладаю некоторым запасом специальных знаний и искренне хотел бы быть всеми силами полезным делу социалистического строительства, осуществляемому коммунистической партией и правительством СССР. По мере возможности я стремился и в заключении расширить круг своих знаний. Однако, в условиях заключения эти возможности вообще не велики. В наше же время, когда идет бурный и грандиозный процесс создания новой жизни, отсутствие соприкосновения с живой действительностью делает занятия в заключении особенно малоплодотворными. Кроме того, под влиянием длительности заключения начинают быстро падать физические силы и ослабевать умственные способности. При таких условиях продуктивность замкнутой работы понижается исключительно быстро. И я отчетливо сознаю, что начинаю терять и ту квалификацию, которую имел.

Горячее желание отдать еще сохранившиеся силы в знании делу строительства социализма в нашей стране является основным мотивом моего ходатайства перед Вами.

Вместе с тем, считаю своим долгом указать на то, что в моей материальной помощи крайне нуждается моя семья, в частности и особенно престарелые отец и мать. Мой отец в течении 40 лет был фабрично-заводским рабочим и стал инвалидом, т. к. у него ампутирована нога. До прошлого года отец и мать вели небольшое крестьянское хозяйство, но теперь в силу старости и болезненного состояния прекратили обработку земли. Поэтому они и нуждаются в моей помощи больше, чем когда-либо.

Между тем, я был арестован 19 июня 1930 г. и уже 3 года 2 месяца нахожусь в заключении. Согласно приговора Коллегии ОГПУ от 25 янв. 1931 г. на № 102735 срок моего заключения определен в 8 лет со дня ареста.

Возбуждая перед Вами настоящее ходатайство, позволю себе надеяться, что Вы не оставите мою просьбу без Вашего внимания»[425].

17 июня 1932 г. Алла Юльевна Макарова обратилась к председателю Совнаркома СССР В.М. Молотову с просьбой о пересмотре дела ее мужа – Н.П. Макарова. Она писала, что совершенно уверена в полной его невиновности. К письму приложила копию своего заявления Акулову о пересмотре дела и копии писем мужа к ней, где была выражена его преданность делу социалистического строительства[426].

В приложенном заявлении на имя заместителя председателя ОГПУ И.А. Акулова она пишет, что муж подал заявление в Коллегию ОГПУ, в котором отказался от ранее данных им показаний, которые были даны под угрозой ареста жены, со всеми вытекающими последствиями для двух малолетних сыновей, оставить которых было не на кого. Отметила, что муж интенсивно работал всю свою жизнь и в тюрьме написал насколько книг: о силосах, о пастбищах, об организации кормления сельскохозяйственных животных по сельскохозяйственным районам СССР. Большой труд по организации крупного сельскохозяйственного производства в СССР (по 26-ти районам) находился в процессе работы. Все эти работы могли быть использованы при разработке сельскохозяйственного плана 2-й пятилетки. Учитывая все эти обстоятельства, Макарова просила пересмотреть дело мужа и вернуть его семье и к участию в жизни[427].

20 октября 1932 г. А.Ю. Макарова направляет просьбу об освобождении мужа М.И. Калинину. И в этом письме она категорически отрицала его участие в какой бы то ни было вредительской организации. Сообщала о научной деятельности мужа. Ввиду предстоящей большой правительственной амнистии в ознаменование 15-летия Октября просила рассмотреть вопрос об освобождении мужа[428].

16 августа 1933 г. Николай Павлович Макаров пишет письмо М.И. Калинину с просьбой об освобождении, аналогичное письмо он направляет на имя ставшим уже Верховным прокурором СССР И.А. Акулова. В письме благодарит за то, что постановлением Президиума ЦИК СССР от 6 июня 1933 г. срок заключения ему был сокращен на 3 года – с 8 до 5 лет. Сообщает о своей научной и педагогической работе, которая всегда ориентировалась на позиции генеральной линии партии, и о том, что несмотря на внимательное и предупредительное отношение к нему органов ОГПУ, его физические силы постепенно убывают. «Все вышеизложенное заставляет меня еще раз настойчиво просить ЦИК СССР об освобождении и возвращении меня на работу. Работе по социалистическому строительству я отдал бы все свои силы, чтобы снова стать его активным участником и этим возместить свои прежние грехи в его отношении»[429].

В это же время 19–20 августа 1933 г. А.Ю. Макарова также обращается к М.И. Калинину с заявлением об освобождении своего мужа. Она пишет, что оставшиеся «два года тяжелого тюремного заключения сломят его подорванные за последние 3 года силы и вместо талантливого работника полного энтузиазма и жизненной энергии выйдет инвалид, уже неспособный к работе большего размаха. А нашему молодому строительству, в героические моменты его смелой творческой работы, я знаю, такие люди нужны.

Доказательством искренней настроенности моего мужа общему делу строительства нашей страны может служить то, что за 3 года тюрьмы он не поддался упадническим настроениям, а отдался большой творческой научно работе по вопросам экономики и организации крупного социалистического сельского хозяйства. Руками, отмороженными до язв результат систематического недоедания и холодной камеры, он пишет уже вторую тысячу страниц своего большого труда»[430].

16 февраля 1934 г. Н.П. Макаров с просьбой об освобождении обращается к И.В. Сталину. В письме он перечисляет работы, написанные им в тюрьме, сообщает, что может и хочет работать дальше для развития и укрепления социалистического животноводства. Пишет, что его прежние позиции, вытекавшие из неверия в возможность построения социализма, были пересмотрены. Он вполне сознательно перешел на позиции марксистско-ленинского научного социализма. Успехи первой пятилетки показали историческую правильность генеральной линии партии в деле построения социалистического общества.

Макаров обращался с просьбой помочь ему «вернуться к активной и напряженной работе по укреплению и развитию социалистического животноводства. Оторванность свыше 3 ½ от практической жизни и необходимость соответствующей переквалификации могут быть выполнены мною в самом процессе работы. Мои силы, опыт и знания могут быть полезны в организационно-хозяйственной работе, в подготовке кадров, в научно-исследовательской и организационно-плановой (особенно горских республик). Всюду, где я буду поставлен на работу, я отдам все свои силы работе и сделаю все, что только вынесут мои силы»[431].

[419] Так в тексте документа.

[420] РГАЭ. Ф. 731. Оп. 1. Д. 100. Л. 9—12.

[421] Часть переписки в отношении Кондратьева не публикуется, т. к. она была опубликована ранее в работе: Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004.

[422] Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. С. 155–156.

[423] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 85.

[424] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 86.

[425] Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. С. 238–239.

[426] РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 234. Листы не пронумерованы.

[427] РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 234. Листы не пронумерованы.

[428] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 16–17.

[429] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 91–96.

[430] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 116.

[431] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 128–131.