Дело «Трудовой Крестьянской партии»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кондратьев считал, что события, которые переживает СССР, грандиозны. В этих условиях далеко не всякий человек может сразу и безошибочно схватить смысл происходящего и выработать правильное отношение к ним. Он признал, что его прежние взгляды опрокинуты жизнью.

«Вместе с тем я должен признать, что лучше, чем кто-либо другой, основной смысл происходящих событий понял и формулировал тов. Сталин. Отчетливо и смело выдвинутая им в развитие учения Маркса и Ленина идея о возможности строительства социализма в одной стране, в условиях диктатуры пролетариата получила испытание, проверку и оправдание со стороны жизни. Равным образом, мне совершенно ясно, что единственный путь строительства социализма лежит через проводимую советской властью и ВКП(б) под руководством тов. Сталина генеральную линию. Считая генеральную линию советской власти единственно правильным путем построения социализма, я тем самым признаю совершенно правильной и эффективной проводимую Советским Правительством политику индустриализации страны и социалистической реконструкции сельского хозяйства на основе проводимой социалистической реконструкции сельского хозяйства, признаю правильной и последовательной политику ликвидации кулачества, как класса.

Я когда-то ошибался, но до конца осознал свои ошибки, раскаиваюсь в них и готов, как специалист, все свои силы и знания отдать делу строительства социализма под руководством ВКП(б) во главе с тов. Сталиным»[399].

Исходя из всего вышеизложенного, Кондратьев ходатайствовал: о назначении нового следствия по его делу; о поручении ведения нового следствия лицам, не участвовавшим в предыдущем; а также направить копию настоящего заявления-ходатайства: генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину, председателю СНК СССР В.М. Молотову и председателю ЦИК СССР М.И. Калинину.

Нового следствия назначено не было, однако подлинник и копия его письма, как того хотел Кондратьев, попала к Сталину. После ознакомления с этим документом на сопроводительной записке ОГПУ он написал резолюцию: «В архив. Ст.»[400].

В своих письмах, Кондратьев и Юровский описали приемы следствия, котоые применялись к ним в органах ОГПУ, которые вынудили их оговорить самих себя.

Профессор Кондратьев был арестован 19 июня 1930 г., а 20 июня следствие по его делу начал помощник начальника Экономического управления (ЭКУ) М.И. Гай. Кондратьев вспоминал: «М.И. Гай не предъявил мне никакого определенного обвинения. Он предложил мне разоружиться, т. е. чистосердечно рассказать о своих преступлениях. После моего заявления, что я не знаю за собой никаких преступлений, М.И. Гай резко повысил тон и, употребляя оскорбительные для меня выражения, объявил, что рано или поздно он заставит меня признать мои преступления или я буду расстрелян, что он с величайшим удовольствием будет требовать моего расстрела и, пользуясь достаточным влиянием в Коллегии ОГПУ, добьется для меня высшей меры, что я должен совершенно серьезно учесть судьбу Пальчинского, который также не хотел разоружиться и был расстрелян, что если я и могу еще спасти себя, то только чистосердечным раскаянием»[401].

Допрос, продолжавшийся с 11 час. вечера до утра, произвел ошеломляющее впечатление. Кондратьев полагал, что можно доказывать свою невиновность, опровергая конкретные факты, которые приводятся в качестве улик, но невозможно доказывать свою невиновность, если не выдвинуто никаких обвинений, когда предъявлено лишь общее требование: доказать, что ты не преступник.

Авторитетным представителем следствия было дано понять, что Кондратьев рассматривался ими как пойманный преступник, подлежащий расстрелу. При этом следствие в качестве единственного шанса предлагало ему попытаться спасти себя чистосердечным разоружением, т. е. рассказом о преступлениях, которых оно не называло.

Это впечатление подтвердилось и укрепилось следующей ночью. Допрос производился уже следователем Счастливцевым – тот, не предъявляя никакого обвинения, прочитал против него показания профессора Озерова, с которым у Кондратьева никогда не существовало никаких личных отношений, заявив, что тот будет расстрелян, а его судьба находится на грани и что он может спасти себя лишь чистосердечным разоружением. Участвующий в допросе следователь Климов неоднократно называл Кондратьева государственным преступником.

При следующем ночном допросе Гай и Счастливцев стали говорить, что Кондратьев входил в контрреволюционную вредительскую организацию «Московское общество сельского хозяйства». Они огласили выдержки из отдельных показаний, в которых неопределенно указывалось, что он принимал участие во вредительской деятельности МОСХ и идеологически возглавлял эту деятельность. М.И. Гай заявил, что в его распоряжении имеется громадное количество аналогичных показаний, что рано или поздно ему придется сдаться и рассказать о своих преступлениях, в противном случае на фоне других «разоружившихся» лиц следствие будет рассматривать его как упорного, не сдающегося врага советской власти.

Так к объявлению еще до следствия Кондратьева преступником, к непрерывным угрозам расстрелом, к гнетущей постановке перед дилеммой или «разоружение», или зачисление в лагерь упорных врагов советской власти присоединилось добавление фантастических бессвязных показаний со стороны знакомых и неизвестных лиц.

При одном из следующих ночных допросов Гай заявил, что жена Кондратьева пыталась взять из кабинета и скрыть не обнаруженные при первом обыске секретные документы. ЭКУ эту попытку пресекло, жена арестована. Кондратьев хорошо знал, что никаких секретных документов в его кабинете нет. Однако сообщение об аресте жены воспринял как действительность. Кроме нее у него был маленький ребенок, которого он очень любил. С этого времени Кондратьев почувствовал начало душевного перелома. Он начал примиряться с мыслью о необходимости пожертвовать собой, своим именем, честью.

До этого момента следствие не вело никаких протоколов допроса, как будто их не было. После того как Кондратьев «сломался», ему предложили подписать протокол, написанный Счастливцевым. Этот протокол допроса не имел никакого отношения к предшествовавшим разговорам. В нем отмечался лишь контрреволюционный характер идеологических настроений Кондратьева, и ничего не говорилось о принадлежности к контрреволюционной организации и о вредительстве. Кондратьев подписал его.

На следующем допросе Гай заявил, что жена его освобождена, что он беседовал с Ягодой и через некоторое время обеспечит личное объяснение с ним, если Кондратьев даст чистосердечные показания. Тот написал обширную записку, по его словам, это было единственное его письменное показание, отвечавшее действительному положению вещей. Там он категорически отрицал свое участие в каких-либо контрреволюционных и вредительских организациях, но в то же время признал ошибочность и реакционность некоторых своих взглядов в области экономической и аграрной политики.

Эти показания Гая не удовлетворили, начались дальнейшие допросы, новые требования признания вредительской деятельности и участия во вредительских организациях.

Так как Кондратьев не соглашался дать показания о вредительских организациях, то следователь объявил, что к нему, как к злейшему и упорному врагу советской власти, будут применены репрессии. Он лишался права приобретать продукты из тюремного кооператива. Это продолжалось в течение его пребывания за ЭКУ.

Далее он вспоминал, что «на одном из допросов след. Счастливцев после ряда оскорбительных эпитетов по моему адресу в резком тоне заявил мне, что «не только с меня будет снята голова, но и с корнем будет вырвана, как кулацкое отродье, вся моя семья». Тут же при мне по телефону он отдал распоряжение немедленно привести в исполнение уже подписанный ордер на новый арест моей жены. И следующей ночью он вызвал меня к себе, когда в соседней комнате горько рыдала женщина, в голосе которой мое расстроенное уже воображение заставляло узнать голос моей жены, тем более, что следователь подтвердил факт ее ареста.

Я близорук и не могу обходиться без очков. Тем не менее, очки у меня были отобраны, хотя позднее, когда я дал показания, я носил их совершенно беспрепятственно»[402].

Подследственного лишили права пользоваться книгами, прогулками, хотя позднее, когда он дал показания, ему разрешалось получать сколько угодно книг, ежедневно передавались газеты, были предоставлены прогулки.

Все допросы в ЭКУ, длившиеся месяц, происходили по ночам, за некоторыми исключениями, почти каждую ночь напролет. Днем в камере тюремный надзор запрещал спать, хотя это не запрещено было тюремными правилами. Позднее, когда Кондратьев дал показания, никто не запрещал ему спать когда угодно и сколько угодно.

Крайнее нервное потрясение усиливалось тяжелыми ночными допросами, постоянными угрозами смерти и сопровождалось явным физиологическим недостатком сил, в корне деморализовавшим его психику. Он потерял способность нормально воспринимать явления и реагировать на них. Им овладело беспредельное чувство отчаяния, безысходности, сменявшееся постепенно состоянием апатии.

Счастливцев смеялся над Кондратьевым, с удовлетворением констатируя, что тот начинает физически быстро сдавать. «В это время он подчеркивал безнадежность моего положения, угрожая, как он выражался, «забить меня народом» т. е. показаниями других лиц против меня. И действительно, по заявлению следователя, день за днем вскрывались все новые и новые вредительские организации, в которых я неизменно участвовал. Коротков на Украине, которого я в жизни видел всего один раз, будто бы, показал, что я был одним из руководителей украинской организации вредителей в с. х. Макаров, будто бы, показал, что когда в 1924 г. он вернулся из-за границы, то застал в НКЗ уже сложившуюся вредительскую организацию, в которую входил и я»[403].

Сломленный физически и душевно деморализованный, угнетаемый почти исключительно одной мыслью о судьбе семьи и ребенка, Кондратьев был готов на любые признания, лишь бы выйти из состояния кошмара, найти какой-либо покой и забыться. «И шаг за шагом, в неопределенной форме, следуя за требованиями следователя, я начал признавать свое общее участие в самых различных к. р. организациях, о существовании которых никогда ничего не слыхал, и определенного ничего сказать не мог, и в к. р. организации МОСХ, и в к. р. организации при НКЗ при НКФ и т. д. Не будучи уже готов признать, что я к. р. и вдохновлял все эти организации, я все же даже тогда, в значительной мере уже чисто инстинктивно, останавливался в своих признаниях, когда ставился открытый вопрос о вредительстве»[404].

Приблизительно 16–17 июля Кондратьев был вызван к Гаю, тот, перейдя от враждебного к мирному тону, сообщил, что временно задержал арест жены, и предложил на основе всех предшествующих разговоров еще раз попытаться написать чистосердечное показание. Указал, что на этот раз обязательно обеспечит личное объяснение с Ягодой и даст свидание с женой. Свидание с женой было дано 19 июля. К этому времени им были написаны сводные показания по плану, данному следователем. Однако они вновь не удовлетворили Гая, и ночью 19-го он снова перешел к угрозам.

Затем его дело перешло в Секретный отдел (СО) к Я.С. Агранову. Тот ограничился предупредительной речью. Заявил, что ждет раскаяния, что его не удовлетворяют показания, данные в Экономическом управлении, и что он дает сутки на размышление и завтра вызовет для первого допроса. В том состоянии, в каком Кондратьев пришел в СО из ЭКУ, он уже просто не имел сил сопротивляться. На другой день Агранов, хотя и вызвал его, но допрашивать не стал еще несколько дней. Эти дни окончательно решили вопрос о дальнейшем его поведении на допросах.

Еще накануне первого вызова Агранов перевел его из одиночного заключения в камеру, где был человек, который назвал себя летчиком А.Н. Гумилевым. Из его рассказов вытекало, что сопротивление следствию бессмысленно. Чем больше сопротивляешься следствию, тем хуже отношение к обвиняемому, тем больше преступлений придется приписать себе впоследствии. И чем скорее человек «разоружается», тем лучше к нему отношение, тем легче его участь.

Потрясения в ЭКУ физически и психически подорвали у Кондратьева способность противостоять нажиму следствия и отстаивать свою невиновность. Предупреждение Агранова показывало, что противостоять обвинению можно только в процессе борьбы. Рассказы Гумилева свидетельствовали, что исход такой борьбы предрешен. Все это заставило окончательно, избегая всякого раздражения следствия, уступить ему, вверить свою судьбу в его руки, положиться на его волю.

«27 июня на допросе у Я.С. Агранова я без всякого сопротивления подписал протокол, написанный рукой следователя, и тем признал свою принадлежность к партии, которую следователь назвал Трудовой Крестьянской партией, которая по его формулировке, была неоформленной и зародилась в самом конце 1926 г. – в начале 1927 г. Я.С. Агранов не встретил с моей стороны никакого сопротивления, потому что я был уже не в силах сопротивляться и абсолютно не верил в возможность что-либо доказать. Он не встретил сопротивления как потому, что я пришел к нему из ЭКУ, так и потому, что, поместив меня с Гумилевым, он убил мои последние силы сопротивляемости»[405].

И так шаг за шагом под руководством следствия из неоформленной партии «Трудовая Крестьянская партия» превратилась в мощную организацию, со своим ЦК, с областными комитетами, с директивами, тактикой, блоками, связями и т. д.

[399] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 59–60.

[400] Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 23.

[401] Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 28.

[402] Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 35.

[403] Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 36.

[404] Фото автора Zhiyi Cai (КНР) Л. 37.

[405] Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 42.