Дело «Трудовой Крестьянской партии»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Почти через два года, 8 ноября 1934 г., Л.Н. Юровский обращается с заявлением к Главному прокурору СССР И.А. Акулову. Он пишет, что постановлением Коллегии ОГПУ приговорен к заключению сроком на 8 лет. Из указанного срока отбыл 4 года и 3 ½ месяца. Просил возбудить вопрос о досрочном освобождении и об использовании его на работе.

Он пишет: «За год до ареста я начал страдать острыми припадками головокружения, сопровождавшимися постепенной утратой слуха на левое ухо (симптомокомплекс Меньера). Зимою 1929/30 г. мне пришлось даже оставить на шесть месяцев всякую работу. Затем болезнь приняла свое обычное течение: припадки головокружения, то усиливаясь, то ослабевая, становились менее частыми, а слух на пораженное ухо систематически пропадал. На третьем году заключения я полностью потерял слух на левое ухо, но головокружения стали наступать сравнительно редко. Так продолжалось до сентября нынешнего года, когда болезнь внезапно перебросилась на правое ухо. Головокружения снова участились и вместе с тем в течение нескольких дней я почти не слышал вовсе. Затем положение изменилось несколько к лучшему, оставаясь однако неудовлетворительным и крайне неустойчивым. 11 сентября я написал об этом заявление в Наркомвнудел и 29 сентября переведен был из Суздальского Политизолятора в спец. больницу Бутырского Изолятора для лечения.

Болезнь, которой я страдаю, принадлежит, по-видимому, к числу хронических. Поражено внутреннее ухо (теперь второе), т. е. один из участков головного мозга, или область, смежная с головным мозгом, которая не поддается непосредственному лечению. То лечение, которым я пользуюсь сейчас, является косвенным, направленным на общее укрепление нервной системы, и, по-видимому, не может быть иным. Таким образом, самое течение болезни зависит целиком от общих условий жизни. Восстановление слуха невозможно. Быть может, невозможно даже полное сохранение той его доли, которой я еще располагаю. Но общие условия жизни определяют тот срок, который протечет до полного или почти полного наступления глухоты: он может быть растянут, но может быть и сжат. Этими же условиями определяется частность и напряженность головокружений, которые в благоприятной обстановке могут быть смягчены. Не приходится доказывать, что тюремный режим неблагоприятен для хода подобной болезни. Особенно тяжелым по своим последствиям является режим строгой изоляции, депрессирующе действующий на психику и неизбежно обостряющий болезненное состояние нервной системы, а, следовательно, в частности и тех нервных центров, в расстройстве которых заключается моя болезнь. Поэтому тюремное заключение является для меня более тяжким, чем для человека в здоровом состоянии. Поэтому же дальнейшее заключение означает для меня преждевременное наступление инвалидности после довольно мучительного периода болезни.

Между тем я все еще надеюсь, что смогу сохранить на некоторое время хотя бы часть своей работоспособности. Естественно, что я стремлюсь к этому уже в силу простого жизненного инстинкта. Но это не все. Помимо того я добиваюсь этой цели, потому что хочу еще работать в нашей стране, потому что хочу принести хоть какую-нибудь пользу в рядах той бесчисленной армии, которая строит новую, социалистическую жизнь и, укрепляя с каждым годом хозяйственные и культурные силы советского государства, подготовляет вместе с тем социальное и нравственное перерождение всего человечества.

Я сижу в тюрьме в условиях строгой изоляции. Но никакой режим не может изолировать меня настолько, чтобы я не ощущал тех величайших сдвигов, которые совершаются за тюремными стенами. Я глохну. Но я не так глух, чтобы не слышать радостных голосов советских строителей, гордо отмечающих победы социалистического творчества на всех фронтах напряженной работы. Я очень подавлен. Но и в мою камеру, и в мою душу проникает тот бодрый энтузиазм, которым охвачено все лучшее в стране: на фабриках, на стройках, на колхозных полях, в воздухе и среди льдов арктических морей. В этом смысле моя жизнь даже и в тюрьме не лишена своих радостей. Но они связаны с величайшей горечью. Я хочу быть среди строителей. Я читаю газеты и знаю: этого – участия в стройке, права вскапывать землю социалистической родины, права класть камни, из которых вырастают советские сооружения, – этого не лишены были многие люди, признанные виновными в совершении тяжких преступлений. Мне это не предоставлено. Мне позволено, правда, заниматься наукой, я могу до известной степени поддерживать свою квалификацию, и научная работа представляет конечно очень большой жизненный ресурс. Но годы проходят и вместе с тем угроза инвалидности вырисовывается все более явственно. Что пользы от того, что я изучу еще несколько сочинений, если приобретенные знания уже невозможно будет приложить на практике. Я не фанатик самоусовершенствования в пустом пространстве. Неужели же советская власть будет в отношении меня так сурова, что признает, что нет на советской территории такой работы, которую мне можно было бы позволить выполнять.

Определю кратко свою политическую позицию. Мир разделился на два лагеря и с каждым годом, с каждым месяцем и днем это разделение становится все более резким. Квази-нейтральные полосы сжимаются, не говоря уже о том, что в условиях происходящей борьбы может существовать лишь мнимая нейтральность. Лозунг одного лагеря – закрепление эксплуатации и реакционных форм социальной организации, национальные преследования и империалистические войны, пресечение свободного научного творчества и использование технических достижений лишь для подготовки новых кампаний по истреблению людей – все то, что написано на знамени фашистской диктатуры. Лозунг другого лагеря – бесклассовое общество, развитие знания и техники, возрождение человечества на основе социалистической организации хозяйства и социалистической культуры, равное уважение по всем национальностям. Фашизм или коммунизм – этим определяется место баррикады. Я стою на коммунистической, на советской стороне этой баррикады. Что могло бы, действительно, привлекать меня в том лагере тьмы, жестокости и суеверия, которые заливают каждую страну, где фашизм торжествует временную победу. Что мог бы я выразить против социалистического строительства, которое менее, чем в полтора десятка лет, протекших с момента окончания гражданской войны, подняло разоренную страну на огромную высоту темпами, вызывающими изумление самых яростных противников. И этим, – занятием позиции на коммунистической, советской стороне баррикады, – сказано все, ибо из этого целиком вытекает отношение к политике ВКП(б) и советской власти и к существующему руководству. Я признаю полностью безусловную правильность всех директив и действий ЦК ВКП(б). Я считаю, что успехи, уже достигнутые, и те, которые, я уверен, еще предстоят, помимо гениальной прозорливости, обнаруженной в учении Маркса, Энгельса и Ленина, связаны еще и с тем фактом, что после Ленина руководство в коммунистическом лагере сосредоточилось в руках такого исключительного человека, как Сталин, обладающего сочетанием редчайших дарований, необходимых для выполнения той великой миссии, которую возложила на него история. Именно та линия, которую он проводил, превратила Советский Союз в великое государство и в истинную родину не только мирового пролетариата, но и вообще всех тех людей, которые дорожат культурным прогрессом человечества и понимают, где лежат единственно возможные его пути.

В моем прошлом было немало ошибок. Многого я недооценивал, многое я ложно понимал. Я часто заблуждался в таких коренных вопросах, как проблемы темпов индустриализации, коллективизации сельского хозяйства, и в ряде других. Я мог бы написать об этом подробно. Но сейчас эти вопросы так ясны, прошлые заблуждения так очевидны, что останавливаться на них было бы почти равносильно тому, как если бы я стал объяснять, каким путем я пришел к сознанию, что и в политической области дважды два четыре. Уроки жизни оказались столь разительными, что развеяли в прах все ложные соображения и боязливые сомнения. Мне кажется, что вопрос заключается сейчас лишь в искренности моих заявлений. Но в тюрьме я могу только высказать их. Я приложу все усилия к тому, чтобы доказать, что мое слово не разойдется с делом, если мне будет дана возможность представить эти доказательства. Ведь я мог сделать это только на работе.

Отмечу еще лишь следующее. Я не переставал следить за ходом нашего социалистического строительства в течение четырех лет, проведенных в тюрьме, хотя трудно было конечно располагать всеми необходимыми для этого материалами и отрыв от практики есть вместе с тем отрыв от конечного источника теоретического знания. В 1932 г. я даже позволил себе послать на имя т. Сталина и Молотова два отрывка своей работы по вопросам денежного обращения и кредита. Позднее, возвращаясь к вопросам статистики и учета, которыми я интересовался уже и раньше, я стал работать преимущественно в области теории вероятностей и математической статистики, собрал довольно обширные материалы и много написал, но эти работы не доведены до конца, но и не могут быть завершены в здешней обстановке, несмотря на своей преимущественно теоретический характер. Конечно, мне хотелось бы находиться в условиях, позволяющих закончить то, на что затрачено было много времени и труда. Но это второстепенный вопрос сравнительно с главной моей просьбой. Я прошу лишь об одном: о том, чтобы мне было позволено принять участие в общей социалистической работе на том участке, где советская власть сочтет это возможным и целесообразным»[441].

8 декабря 1934 г. И.А. Акулов направил копию этого письма И.В. Сталину и предложил возможным заменить Юровскому оставшийся срок отбытия наказания в политизоляторе высылкой с запрещением проживать в крупных центрах Советского Союза. На документе появилась резолюция следующего содержания: «За. Сталин, Рудзутак, Ворошилов, Калинин, Андреев, Чубарь, Молотов, Микоян, Каганович, Куйбышев, Орджоникидзе»[442].

13 декабря 1934 г. опросом членов Политбюро ЦК ВКП(б) было принято решение заменить Юровскому оставшийся срок отбывания наказания высылкой с запрещением проживать в 15 крупных центрах СССР[443].

29 апреля 1931 г. А.В. Чаянов направил письмо во II отделение СПО ОГПУ Д.С. Фильченкову. В нем он писал, что поскольку в процессе отбывания наказания ему будет предоставлена возможность продолжать научные работы в области организации социалистического земледелия, начатые им за полтора года до ареста, он позволил себе возможным коснуться одного обстоятельства, связанного с моментом опубликования приговора и являющегося важным не только для него, но имеющим также некоторое более широкое общественно-политическое значение.

Дело шло о сохранении его научного положения в ряде стран, где он пользовался достаточным научным авторитетом и репутацией одного из наиболее крупных специалистов в области организации хозяйства.

По словам Чаянова, в последний год перед арестом он много выступал за границей в защиту социалистического земледелия. В силу того, что ему будет разрешена научная работа, в ближайшее время им будет выполнен ряд работ по этой тематике. В Бутырской тюрьме им была почти закончена большая работа о водном хозяйстве в социалистическом земледелии. Опубликование этих работ за границей помимо научного их значения может иметь значение авторитетной в научном отношении пропаганды принципов социалистического земледелия.

Однако для того, чтобы эта работа имела надлежащий авторитет и пропагандистское значение, необходимо, чтобы никто не мог рассматривать их как работы, вынужденные тюремными условиями. Его разрыв со старыми неонародническими позициями произошел более чем за год до ареста, поэтому европейские и американские сельскохозяйственные круги, знакомые с его новыми работами в области социалистического земледелия, будут считать их логическим продолжением работ и выступлений Чаянова 1929–1930 г., а перемену его курса – тем, чем это было в действительности, т. е. переходом одного из крупных идеологов крестьянского движения под давлением практики Зернотреста и других фактов социалистической реконструкции сельского хозяйства на позиции социалистического земледелия.

Однако для того, чтобы эта его позиция была бы непоколебимо утверждена, необходимо, чтобы одновременно с опубликованием приговора, если не в его тексте, то в статьях, которые будут сопровождать его, было бы отмечено, что его разрыв с неонародничеством и постепенный переход на новые идеологические позиции представляет собою капитуляцию перед очевидными фактами действительности человека, ведшего ранее решительную борьбу с идеологией крупного социалистического хозяйства.

Это обстоятельство, по мнению Чаянова, даст в будущем прочную исходную точку для возможности широкой борьбы за принципы социалистического земледелия в странах Европы и Америки[444].

21 октября 1932 г. Ольга Эммануиловна Чаянова обратилась к М.И. Калинину с просьбой об освобождении мужа.

«Уже два с половиной года, Александр Васильевич Чаянов находится в тюрьме, несмотря на то что он почти все это время был болен, он находил в себе силы работать. Он написал большую работу, намечая много новых путей в области математической статистики (Методы анализа массовых совокупностей), он написал труд в области организации крупного социалистического хозяйства (Ценная связь оргэлементов крупного социалистического земледелия, в связи с проблемой предварительного контроля выполнения плановых заданий); он сделал исследование в области математики (в среднем квадратическом отклонении), кроме того он продолжал работать в области истории Москвы, сделал исследование в области истории народов СССР IX–X вв.

Все эти работы, выполненные им в условиях полной изоляции от внешнего мира, при полном отсутствии живого фактического материала, отняли у него неимоверно много сил и мозговой энергии.

А.В. Чаянов полон желания работать на пользу бурно развертывающемуся соц. строительству. Дальнейшее его пребывание в тюрьме грозит сделать его полным инвалидом и отнять у него эту возможность навсегда.

Поэтому прошу выпустить его из тюрьмы и дать ему возможность работать, чтоб доказать на деле всю свою готовность и жажду работать над руководством Партии и советской власти на новые победы социализма»[445].

19 февраля 1934 г. Александр Васильевич Чаянов написал письмо председателю ЦИК СССР М.И. Калинину. В письме сообщал, что семь месяцев тому назад им было подано в ЦИК СССР ходатайство о помиловании. В заявлении ЦИКу от 9 июля 1933 г. он детально описал свой последовательный отход от старых неонароднических позиций, перечислил ряд работ в области социалистического земледелия, выполненных им в последние годы.

«Добавлю также, что за истекшую зиму у меня значительно ухудшилось состояние сердца и я очень боюсь, что дальнейшее пребывание в тюрьме может на многие годы подорвать мое здоровье и работоспособность.

Исходя из всего вышеизложенного, я решаюсь просить Вас о поддержке моего ходатайства и тем прошу Вас предоставить мне возможность на деле, в конкретной работе, совершаемой под руководством коммунистической партии, подтвердить мой решительный и бесповоротный переход на путь социалистического строительства бесклассового общества»[446].

Калинин направил это письмо Сталину, который предложил поставить этот вопрос на рассмотрение на заседание Политбюро, однако позже свои намерения по каким-то причинам изменил, написав на документе резолюцию: «в архив»[447].

20 мая 1934 г. мать Александра Васильевича – Елена Константиновна Чаянова обратилась во ВЦИК с просьбой об освобождении из заключения сына. Она писала: «Сын мой А.В. Чаянов, арестованный 2 июня 1931 г. и осужденный коллегией ОГПУ на 5 лет заключения без лишения прав, подал Вам заявление с просьбой о сокращении срока заключения. 9 июля 1933 г. повторное его заявление до сих пор Вами не рассматривалось, т. к. ответа на него он не получал. Через месяц исполнится 4 г., т. е. ⅘ всего, назначенного ему срока.

Прошу ускорить рассмотрение его заявления в виду того, что состояние его здоровья становится все хуже и хуже»[448].

В 1961 г., через много лет после смерти мужа, сама дважды необоснованно репрессированная О.Э. Чаянова направила в Комиссию по рассмотрению жалоб, посланных в адрес ХХII съезда КПСС, просьбу о реабилитации А.В. Чаянова. Так как ее обращение еще не рассматривалось, она просила приобщить к нему следующие соображения: «В книге «Каталог личной библиотеки В.И. Ленина», изданной Всесоюзной книжной палатой, можно видеть, что среди других книг, находившихся в кабинете Владимира Ильича, стоят три книги А.В. Чаянова: «Основные идеи и методы работы общественной агрономии», «Опыты изучения изолированного государства и номографические элементы экономической географии», «Русское льноводство, льняной рынок и льняная кооперация». Все книги изданы у нас в, советское время. Вряд ли В.И. Ленин разрешил бы издавать вражеские книги и, тем более, держать их в своей личной библиотеке. При жизни Владимира Ильича А.В. Чаянов был членом коллегии НКЗ и преподавал в СХТА и в Коммунистическом институте им. Свердлова.

И не странно ли, что всего лишь через 5 лет после смерти т. Ленина Сталин в своей речи на конференции аграрников-марксистов сказал: «Непонятно только почему антинаучные теории» советских экономистов типа Чаяновых должны иметь свободное хождение в нашей печати»? Этой фразы было вполне достаточно, чтобы смести с лица земли не только Чаянова, но и бросить меня в лагерь, как «изменника Родине». Что стоило состряпать на базе этого высказывания Сталина невероятное «дело» о принадлежности Чаянова к партии, о которой он не имел никакого понятия. Думаю, что не стоит говорить о методе добывания соответствующих показаний.

Недавно Никита Сергеевич говорил о проф. А.Г. Дояренко, что его большая заслуга перед сельским хозяйством нашей Родины состоит в том, что он боролся за пропашную систему против травокольной. А ведь Дояренко привлекался по тому же делу, что и Чаянов; был также осужден, как и он. Но Дояренко попал в Киров, а потом в Саратов, где ему дали возможность работать, и умер он своей смертью, не будучи реабилитированным. Я это пишу к тому, что если кто-либо из комиссии потрудится посмотреть хотя бы некоторые из печатных работ Чаянова, то убедится в том, что и Чаянов также ратовал за интенсификацию нашего С.Х. и боролся против экстенсивной системы, считая ее крайне нерентабельной»[449].

[441] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 159–164.

[442] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 158.

[443] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 156–157.

[444] Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 105–106.

[445] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 18.

[446] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 142.

[447] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 136.

[448] АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 149.

[449] РГАЭ. Ф. 731. Оп. 1. Д. 104. Л. 3.