Литературное досье Николая Островского: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Шурочка, почему ты молчишь, что у тебя?

Я знаю про все твои волнения. Но ведь вся жизнь такая.

Будем ожидать от тебя хоть коротенькой записки.

Скажи, Шура, разве мы не встретимся в этом году?

Раёк работает на той же фабрике. Дали ей ещё одну нагрузку – заведовать передвижной библиотекой. Я так много забираю у неё времени, что она не в силах везде поспеть.

Её переводят скоро в члены ВКП(б).

Много хотелось бы тебе написать, но нет сил. Слаб я, Шурочка. Привет твоим друзьям.

Крепко жмем руки.

Николай и Рая.

Но к этому письму Островского была ещё небольшая приписка, очень важная для рассматриваемого нами вопроса.

"Оказалось так, что у нас нет в Москве ни одного друга (один парень, что приезжал к тебе)5.

Хотя я 12 часов нахожусь сам – Рая 8 часов производит, туда и обратно 3 часа и час библиотека, это кроме партсобраний и заседаний культкомиссии. Но мне здесь лучше (в отношении психики), чем в лазарете. Меня никто не тревожит.

Коля”

Здесь я хочу напомнить читателю о том, что квартира в Мёртвом переулке, в которой поселились Островские, сыграла большую роль в жизни писателя, ибо именно в ней была написана первая часть романа "Как закалялась сталь". Именно по этой причине я останавливаюсь подробно на письмах Островского, отправленных из этой квартиры, особенно в первое время проживания в ней. Почему этот период меня волнует, объясню чуть позже.

Через неделю после письма Жигиревой Островский пишет письмо Розе Ляхович, которое я тоже привожу полностью по определённой причине:

" Дорогой тов. Розочка!

Хотя сил нет, но берусь за карандаш. У меня вообще хватает горя, и ещё одно горе – вас не будет. Я вас так ожидал. Ведь не надо же горы писем писать, чтобы доказать факт крепкой дружбы, нас всех соединяющей. Точка. Экономлю силы.

Итак, я, получив ещё один удар по голове, инстинктивно выставляю руку, ожидаю очередного, так как я, как только покинул Сочи, стал учебной мишенью для

боксеров разного вида; говорю – мишенью потому, что только получаю, а ответить не могу. Не хочу писать о прошлом, об операции и всей сумме физических лихорадок. Это уже прошлое. Я стал суровее, старше и, как ни странно, ещё мужественнее, видно, потому, что подхожу ближе к конечному пункту борьбы.

Профессора-невропатологи установили категорически – у меня высшая форма психастении. Это верно. 8 жутких месяцев дали это. Ясно одно, Розочка, нужна немедленная передвижка, покой и родное окружение. Что значит родное? Это значит – мать, Рая, Роза, Петя, Муся, Берсенев, Шура, Митя Островский. В общем, те люди, в неподдельной дружбе которых я убеждён. Точка. Тяжёлый, жуткий этап пройден. Из него я выбрался, сохранив самое дорогое – это светлую голову, неразрушенное динамо, то же калённое сталью большевистское сердечко, но исчерпав до 99% физические силы.

Вот это письмо я пишу целый день. Я должен уехать в Сочи немедленно ещё потому, что здесь я нахожусь по 16 часов один. И в том состоянии, в каком я нахожусь, <это> приведёт к катастрофе. Раёк тратит все свои силы в этом завороженном круге – она спит четыре часа максимум в сутки. Точка.

Горячо приветствую установку на Москву (ведь я здесь буду жить, конечно, если доживу). Работу здесь всегда получишь – кризис на вас. В отношении КП(б)У – об этом я ещё буду говорить с тобой. А как совет тебе вообще на это стремление – отвечаю глубоко утвердительно. Истина для меня, что раз не большевик, значит – весь человек не боец передовых цепей наступающего пролетариата, а тыловой работник. Это не отношу только к фронтовикам 1917—1920. Ясно? Нет 100%-<ного> строителя новой жизни без партбилета железной большевистской партии Ленина, без этого жизнь тускла. Как можно жить вне партии в такой великий, невиданный период? Пусть поздно, пусть после боёв, но бои ещё будут. В чём же радость жизни вне ВКП(6)? Ни семья, ни любовь – ничто не даёт сознания наполненной жизни. Семья – это несколько человек, любовь – это один человек, а партия – это 1 600 000. Жить только для семьи – это животный эгоизм, жить для одного человека – нищета, жить только для себя – позор. Двигай, Роза, и хоть, может, будут бить иногда и больно ударять будут, держи штурвал в ВКП(б). Заполнится твоя жизнь, будет цель, будет для чего жить. Но это трудно, запомни, для этого надо много работать. Точка.

Смотри насчёт здоровья. Если сорвёшь здоровье, сорвёшь всё, всю жизнь – смотри на меня: у меня есть всё, о чём мечтаешь ты, но нет сил – и нет ничего. Дальше. Мы обязательно встретимся. Отпуск проведёшь у нас, в своей второй семье. Если рискуешь стать нетрудоспособной, бросай всё немедленно и ремонтируй незаменимое ничем богатство бойца – здоровье.

Привет с 1 Мая. Привет всем.

Николай Островский.

Москва, 34, Мёртвый переулок, 12, кв. 2".

Итак, из писем, написанных Островским в апреле 1930 г., очевидно, что после его ухода из клиники и поселения в Мёртвом переулке, ему было довольно одиноко, поскольку его почти никто не навещал, за исключением нового друга Миши Финкельштейна. Да и со здоровьем после недавно перенесенной операции пока было не так хорошо, хотя и наметилось улучшение. Одно письмо он пишет целый день. И вот как об этом весьма коротком периоде московской жизни Островского вспоминал сам Михаил Финкельштейн:

"Из клиники Николай Алексеевич переселился на жительство в комнату дома в Мёртвом переулке. В комнате было сыровато, холодновато, что составляло главную опасность для здоровья Николая.

Вскоре случилось самое страшное – Николай заболел крупозным воспалением лёгких. Он стал терять сознание… В комнате наступило тяжёлое уныние, томительное молчание, а ещё более – зловещее ожидание. Казалось, Николай догорал, угасал, как свеча.

В течение одной ночи, которую родные и друзья Николая считали последней ночью, я дежурил у постели больного. Я мучительно вглядывался в его измождённое лицо. Мне было страшно в ожидании трагической развязки… Вдруг в какой-то миг едва слышным голосом он спросил: "Кто здесь?" Я ответил: "Миша". Видимо, он хотел ещё что-то сказать, но не мог.

[5] Имеется в виду Михаил Финкельштейн, с которым Островский лежал в одной палате в московской клинике, ставший другом Николая.