Литературное досье Николая Островского: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вспоминает школьный друг Николая Островского Любовь Борисович:

"Настал день выпуска нашего … класса. … Учителя писали нам характеристики. Особенно интересная была характеристика у Коли Островского; ему пророчили …

известное будущее.

Решили мы на память сфотографироваться. Девушки – нас было мало – всего четыре – поместились в первом ряду, учителя – в середине, а в верхнем – ученики

с Николаем Островским.

Закончив школу, мы разлетелись в разные стороны. Николай Островский уехал учиться в Киевский индустриальный техникум. Во время каникул он приезжал из Киева, привозил мне много разных книг…

… В романе "Как закалялась сталь" описаны встречи с Тоней Тумановой. Многое взято из жизненных встреч с Н.Островским. Придав им своеобразную окраску… и обстановку, Н. Островский закончил развязку романа по-своему…, как подсказывало ему его творчество".

Все эти непубликовавшиеся долгое время воспоминания не совпадают со страницами романа Николая Островского, но зато совпадают с его автобиографией и анкетами, написанными в пору, когда Островский ещё не был писателем, и ему не нужно было доказывать или опровергать автобиографичность своего романа, о чём я говорил в предыдущих главах. Я привожу здесь эти выдержки с единственной целью, чтобы читатель смог проникнуться пониманием того, что Николай Островский к моменту сдачи своих физических сил многочисленным болезням был достаточно образованным и начитанным человеком, чтобы не только мечтать, но и иметь интеллектуальную возможность самостоятельно написать книгу.

Он окончил высшее начальное училище, о чём говорит его директор и соученики, фотографировавшиеся вместе после окончания учёбы, а это было совсем не мало для того времени. Будь Островский в этот период один-два года в армейских частях Будённого или Котовского, как об этом пишут некоторые армейские соратники, явно старавшиеся не противоречить страницам знаменитого романа своего друга, то в школе не могли бы этого не заметить и не вспомнить, если хорошо помнят, что Николай был бессменным редактором стенной газеты, постоянным участником концертных программ, строгим руководителем в часы самоподготовки учеников.

Островский мог оказаться на фронте, и, скорее всего, был, чему есть немало косвенных подтверждений, о которых я уже писал, но это пребывание на войне было, очевидно, непродолжительным и потому не отразилось на ходе учёбы и оказалось незамеченным для его соучеников и учителей.

Вернёмся же опять к 1928 году, когда Островский, может быть, обдумывает свою "историческо-лирическо-героическую повесть".

Загадка с Костровым

После сообщения Петру Новикову "Пишу немного" в следующем письме от 5 мая Островский пишет ему же об ухудшении своего состояния здоровья:

"Проклятый глаз болел более 11/2 месяца, и это время у меня пошло в доску, ни одной книги не прочёл, ни одной работы не сделал, отстал в Комвузе на 11/2 месяца. Теперь нужно было бы нагонять, а врач угрожает вторым воспалением, если я буду утомлять глаз. Все органы моего тела злостно саботируют, сволота, категорически отказываются исполнять свои обязанности, несмотря на кровавый террор с моей стороны…"

Затем Островский уезжает на лечение в Мацесту, где тоже не до литературных проб. Здоровье не улучшается, но Островский не теряет надежды на поправку и возможность вернуться к работе здоровым человеком. Ему уже давно надоело говорить о своих болезнях, он пишет друзьям о неприятностях в политике, о хозяйственных и финансовых проблемах. А болезнь преподносит всё новые и новые сюрпризы, мешая не только писать, но и думать о чём-либо серьёзном. Это хорошо видно из письма Новикову от 2 ноября 1928 г.:

"Милый Петя!

Ты знаешь причину, почему я так редко тебе пишу. Меня ударило по голове ещё одним безжалостным ударом – правый глаз ослеп совершенно. В 1920 году мне осколком разбило череп над правой бровью и повредило глаз, но он видел все же на 4/10, теперь же он ослеп совсем. Почти три месяца горели оба глаза (они связаны нервами: когда один болит, то и другой за ним), и я 41/2 месяца ни газеты, ни книги, ни письма

прочесть не могу, а пишу наугад, не видя строчек, по линейке, чтобы строка на строку не наехала. Левый глаз видит на 5/100, 1/20 часть. Придётся делать операцию – вставить искусственный зрачок – и носить синие очки.

Сейчас я в тёмных очках всё время Подумай, Петя, как тяжело мне не читать. Комвуз мой пропал, я заявил о невозможности из-за слепоты продолжать учиться и вообще не знаю, если не удастся возвратить глаз, хоть один, к действию, то мне придётся решать весьма тяжёлые вопросы. Для чего тогда жить? Я, как большевик, должен буду вынести решение о расстреле <…> организма, сдавшего все позиции и ставшего совершенно не нужным никому, ни обществу, а тем самым и мне <…>. Эти клетки животные не хотят работать, и я их ненавижу. Мне по своему существу нужны железные, непортящиеся клетки, а не такая сволочь. Мне врачи обещают, сделав операцию левого глаза, вернуть ему то количество зрения, какое необходимо для чтения. Но я ненавижу врачей – ни одного из них не считаю способным на истинное искусство – портачи.

И вот в период такого тупика я ещё вошёл с головой в борьбу. Ты знаешь, в нашей партии стал опасностью правый уклон – сдача непримиримых большевистских принципов – отход к буржуазии. Никакому гаду и гадам ленинских заветов не позволим ломать, и если бы у меня <были> силы, то я бы работал и боролся, а то только нудное писание да мучение. Зажирели некоторые типы. Подхалимов полно, надо стряхнуть все наросты, больше рабочих свежих сил, крепче семья пролетариев-большевиков. Много бы я тебе рассказал, но нет сил".

Вот такое удивительное по силе духа письмо, в котором хоть и говорится о возможном расстреле организма, но тут же об этом забывается, а вспоминается борьба за торжество большевистских принципов. В этом письме несколько удивляет одна деталь. Островский мимоходом упоминает: "В 1920 году мне осколком разбило череп над правой бровью и повредило глаз, но он видел всё же на 4/10". Дело в том, что такую деталь, как ранение в голову (впрочем, Островский не говорит о том, что голова повреждена была осколком снаряда) не упоминается почему-то ни соучениками, ни учительским составом, ни даже матерью Ольгой Осиповной. Вспоминает, правда о шраме Пётр Новиков, когда пишет о своей первой встрече с Николаем Островским на железнодорожном вокзале. Эпизод знакомства даётся им в литературном плане:

"В январе 1921 года я ехал в свою воинскую часть. В Киеве предстояла пересадка. На вокзале была невообразимая сутолока. В поисках места в зале пришлось пробиваться через баррикады из мешков и корзин. На одном из массивных диванов было чуть посвободнее. С края сидел паренёк в солдатской шинели. Я попросил его подвинуться и кое-как примостился.

– Откуда ты? Куда едешь? – сразу спросил он.

Я ответил шуткой:

– Это военная тайна. Да и кто поручится, что ты не Зелёный или не Нестор Махно?

– Тогда познакомимся: Николай Островский. Комсомолец. О Зелёном слышал., о батьке Махно тоже, но на них не похож – по годам не дорос.

– А это у тебя откуда? – спросил я, указывая на шрам, синевший над правым глазом.

– Был в Первой Конной. Ранило осколком в голову и вот сюда в живот. Долго лежал в госпитале. Думали, умру. Но, как видишь, живой. Сейчас еду на побывку домой, в Шепетовку…"

Читая эти строки, трудно отделаться от мысли о надуманности этих воспоминаний. Я уж не говорю о том, что вспомнить разговор с кем-то через сорок с лишним лет (воспоминания датируются 1969 г.) практически невозможно. Но, во-первых, в январе 1921 г. Николай, скорее всего, посещал занятия единой трудовой школы в Шепетовке. В архивах имеется фотография выпускников этой школы с Николаем Островским на ней, выполненная летом 1921 г. Шрама над бровью Николая на ней не видно. Разумеется, с течением времени шрам мог стать почти незаметным. Сам Островский упоминает об осколочной травме головы, происшедшей в 1920 г., не упоминая, осколком чего был ранен. Можно предположить, что Пётр Новиков в своих воспоминаниях, как и многие другие, руководствовался страницами романа, где, правда, тоже говорилось о ранении в августе 1920 г.

В девятой главе первой части романа рассказывается о ранении Корчагина и о том, как он попал в госпиталь на лечение. Врач делает записи в тетрадь. В одной из них от 27 августа мы читаем: