Литературное досье Николая Островского: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

"Надо тебе сказать, что пребывание в клинике для меня тяжело. Главное, некому читать, и я с завистью вспоминаю те дни, когда мы вдвоём читали дни и ночи".

Вот ведь что беспокоит. И опять ни слова о том, что не может писать. Видимо, эта идея ещё не захватывает все мысли. Да и как писать на больничной койке в палате на восемь человек, когда либо у тебя, либо у соседа процедуры, приём лекарств, ожидание операции? Но трёхмесячное пребывание в клинике не принесли ожидаемого результата, зрение не восстановилось, и теперь мысли были заняты проблемой получения в Москве комнаты для постоянного проживания. 10 января Островский пишет Ляхович:

"Операцию глаз делать сейчас невозможно до окончания воспалительного процесса. В Москве меня захватила зима, как в мышеловку. В клинике я отчаянно простудился, пролихорадил целый месяц… Я поставил своей задачей сбежать во что бы то ни стало из лечеб<ных> учреждений и куда бы то ни стало. В большие подробности моей лазаретной жизни не буду вдаваться, они мне осточертели. Я предпринимаю целый ряд шагов для того, чтобы эвакуироваться. Меня собираются перетащить в Кремлёвскую, но я всё же целюсь наутёк… завтра Рая должна принести ответ на мою попытку получить в Москве комнату.

Это почти безнадёжная попытка, но всё же попытка. Если, "старуха", это удастся – пустим пару мыльных пузырей, – то мы ещё увидимся и почитаем достаточное количество газет и журналов".

Чрезвычайно оптимистичные строки, да ещё с юмором, для человека, теряющего надежду на выздоровление. Но вечный оптимизм – это, пожалуй, главная черта характера молодого человека, которая, собственно, и сделала его писателем. Но это потом. Почти месяц спустя, 7 февраля, Островский пишет Новикову из той же клиники:

"Милый Петя!

Не буду совершенно оправдываться о молчании, ну их к бесу, эти оправдания. Итак, милый дружок, начинаю рассказывать: у меня в Москве такая заваруха, что я не могу сам ориентироваться и планировать, просто живу надеждой, что новый день принесёт какое-либо изменение, а в основном можно сказать кратко следующее:

1) все лечучреждения надоели до смерти, как видим, даже такие опытные люди, как я, ошибаются, попадая опять в них; 2) нами поставлена ставка на остановке в

Москве, в этом отношении есть уже постановление соответствующих органов дать мне комнату, все бюрократические ступени пройдены до самой последней исполняющей – это РИК'. И там сказали – через месяц получим, но в Москве не только слезам, но и словам не верят, посмотрим, что будет. Предсказывать на 100% трудно, но, выражаясь экономически, говорю: зато, что дадут комнату, вообще 90%, за то, что дадут на днях или через месяц, 50%, но бывают счастливые случайности, я на них надеюсь. Конечно, надеяться на случайность – это не диалектический способ мышления, но в данном случае это так; 3) я устал до ручки, мне необходимо получить «перезарядку» и отойти и затем составлять какой-либо план пребывания на грешной земле. Для такого элемента, как я, планировать хотя бы на месяц вперёд – невозможная вещь. Отсюда анархия и путаница в мыслях в первую очередь. Теперь, товарищ, поговорим о более весёлом. А если меня нелегкая оставит в Москве, а это даже в худшем случае будет известно в марте месяце, то сейчас же, конечно, вырастает вопрос о твоём приезде в гости, тогда бы договорили то, о чём не удалось нам договорить. Как ни странно, но о серьёзных вещах мы забываем или говорим между прочим".

Ну, может быть, под словами "о серьёзных вещах" Островский имеет в виду написание романа? Но нет. Как это ни покажется удивительным, однако человек, ожидающий сложную операцию на глазах, безмерно уставший от многолетних болезней, не могущий в своей жизни "планировать хотя бы на месяц вперёд", думает в это время о своём товарище, о том, что Петру Новикову давно пора вступать в партию. Об этом серьёзном деле он и напоминает другу в письме с больничной койки. И, по-прежнему, ни слова о литературе, что как раз и понятно.

Зато сколько веры в жизнь, в то, что ещё не всё потеряно. 22 февраля 1930 г. он пишет из клиники Жигиревой. Процитирую письмо полностью.

"Милая Шурочка!

Ты, наверное, удивлена, что твои приёмыши молчат. Шурочек, будь немного светлее, будь хоть немного хорошего у меня лично, я бы с тобой поделился сейчас же, но у меня есть опыт в том, сколько тревоги и неспокоя я вношу в твою жизнь всем тем, что меня окружает, и я, даже хорошо зная тебя, знаю также и то, что сейчас же будешь реагировать на всё, но так <одно слово неразборчиво> я не могу. Такой товарищ, как я, всегда будет вносить тревогу, потому что жизнь сурова и не терпит не стоящих на ногах.

Я лучше других сознаю и ощущаю железный период идущих дней, и у меня вообще нет нерешённого, но, Шурочка, все эти вот сейчас идущие впереди месяцы, максимум год, пока не станет ясней проблема глаз, я буду жить, хотя бы каждый день был тяжёл.

Милый дружок, меня некоторые товарищи несколько подвели, и из-за этого небольшие толчки и подзатыльники мне попадают – но это так нормально.

Ведь верно же, что если сегодня пасмурно, то завтра может быть светлее.

Теперь я хочу тебе написать вот о чём, это о моей партийной дочурке – о Раечке, она переводится в члены ВКП(б). Мне немножко неудобно дать ей вторую рекомендацию (одну ей даст член ячейки), вторую – пока ещё мало работает здесь. Шурочка, если это тебе не будет неудобно почему-либо, то ты ей дашь свою. Это формальность, но её надо выполнить. Ты мне ответь.

Раёчек, моя хорошая дочурка – это мой последний взнос в ВКП(б), взнос живым человеком – будущим бойцом, честной, преданной труженицей.

Я устал, Шурочка. Жму твою руку крепко.

Коля.

Привет всем и Лёне".

И опять мысли о ком-то, кому надо помочь. Это главное в жизни неунывающего, хотя и очень тяжело больного молодого (не забудем) человека.

И вот 22 марта операция состоялась, а в начале апреля Островского уже выписали из клиники. Об этом и о переезде в московскую квартиру (фактически половину комнаты коммунальной квартиры) он немедленно в двух словах сообщает Жигиревой, пообещав подробнее сообщить после того, как слегка поправится. И вот письмо ей же 22 апреля:

"Милая Шура!

Привет, с наступающим 1 Мая. Я переехал из клиники в данную нам комнату. Адрес: Москва, 34, Мертвый переулок, 12, кварт. 2.

Хочу уехать числа 2-го мая в Сочи, не знаю, удастся ли это технически. Мне вырезали паращитовндную железу по способу ленинградского проф. Оппеля'. Делали под местным наркозом 11/2 часа. Было тяжело 9 дней. После операции лихорадило (40°).

Обессилел страшно, но есть результаты – начинают немного шевелиться суставы.

Рая все ночи проводила у меня, я представляю, как она измоталась. Все говорят, что она страшно похудела.

Все врачи мне твердят, что Мацеста мне нужна именно после операции, будет происходить рассасывание солей в суставах. У меня ненормальное количество кальция в крови, вместо… <нрзб>.

После операции начал успокаиваться процесс в глазах – скоро месяц, а ни разу не болели. Было бы хорошо, если б успокоились, тогда Авербах сделал бы операцию.