За степным фронтиром. История российско-китайской границы: читать начало книги онлайн

Разногласия между русскими и китайцами вскоре омрачили совместный процесс определения границ. Увеличение количества военных застав на Аргуни позволило китайцам проявить большую напористость. Много раз русские задерживали китайских солдат и землемеров в связи с незаконным пересечением границы. Китайские пограничники в ответ неоднократно конфисковывали казацких лошадей, пасущихся на спорных речных островах, и препятствовали работе российских землемеров. Мошенничество и воровство случалось на обеих сторонах, но такие происшествия иногда приводили к перестрелкам через реку. Российские правительственные круги были осведомлены о том, что китайские войска в регионе слабы, однако российская пресса все же требовала лучшего вооружения приграничных казаков, чтобы те могли отвечать на китайские атаки. Фактически в российской прессе велась антикитайская кампания, вселявшая в людей страх войны[230].

Несмотря на напряженную атмосферу летом 1910 года в пос. Маньчжурии с целью определения сухопутной и речной границы были проведены двадцать встреч, но все они зашли в тупик. В итоге обе стороны согласились провести инспекцию на местности. Под пристальным вниманием местного населения объединенная комиссия должна была решить принадлежность 280 островов и песчаных отмелей. Российский представитель подполковник Николай Александрович Жданов – председатель Пограничной комиссии Генерального штаба и генерал Ду – старший член китайской Пограничной комиссии в октябре 1910 года провели четыре дня в Староцурухайтуе на среднем течении Аргуни, а затем проехали двадцать пять километров по суше вниз по течению в Новоцурухайтуй. Они хотели установить старое заиленное русло реки для точного определения пограничной полосы. Относительно этого участка русские требовали возвращения нескольких речных островов общей площадью примерно в пять тысяч гектаров. Делегаты на деревянных лодках лично проинспектировали оспариваемые острова, но наводнения затруднили работу комиссии, затопив значительное число островов так, что их невозможно было определить.

Генерал Ду категорически отрицал существование некоторых спорных островов, а подполковник Жданов утверждал, что почти все они принадлежат России. Местные казаки с нетерпением ждали разрешения спора, так как только владение богатыми лугами на реке гарантировало их процветание. Через день переговоров российская сторона одержала верх. От лица благодарной толпы, кричащей «Ура!», местный казацкий голова Иван Кайдалов сказал Жданову: «Господин полковник! Мы видели вашу работу в прошлом году, видели ее и теперь: ни вода, ни погода, ни холод вас не останавливали. Работа ваша важна для родины и для нас казаков»[231].

Для составления окончательного соглашения в июле 1911 года стороны встретились в столице провинции Хэйлунцзян Цицикаре. Несмотря на сильный интерес к судьбе аргунских островов, обсуждение сухопутной границы между Тарбаган-Дахом и Абагайтуем оказалось самым острым моментом переговоров. Эта граница определила бы будущий национальный статус станции Маньчжурия. Новость об объединенной пограничной комиссии подогрела давние слухи, ходившие среди населения станции. Одни торговцы опасались того, что, если Маньчжурия станет обычным поселком на российской территории, они потеряют возможность торговать беспошлинными товарами. Другие утверждали, что с новым статусом поселение получит прибыль от процветающего животноводства[232].

Среди высших правительственных чиновников также не было согласия. Придерживаясь военной точки зрения, военный министр Владимир Александрович Сухомлинов был сторонником аннексии китайской территории, включая железнодорожную станцию. Он подчеркивал стратегическую важность ст. Маньчжурия, которая «…будет несомненно служить в военное время местом устройства разного рода складов и средоточием тыловых учреждений». Министр финансов Владимир Николаевич Коковцов был согласен с Сухомлиновым. Он настаивал на том, что станцию необходимо уступить России, и не хотел идти на какие-либо компромиссы или сделки с китайцами. Коковцов придерживался статус-кво: российско-китайские договоренности уже обеспечили российское доминирование над железнодорожной компанией на 80 лет (хотя китайцы и сохранили право выкупить КВЖД через 36 лет). Ст. Маньчжурия, как часть железнодорожной зоны, была, таким образом, в полном распоряжении российских властей, независимо от итога переговоров. Однако Коковцов настаивал на том, что международная граница ни в коем случае не должна проходить через станцию, разделяя железнодорожное поселение на две части. Такое разделение привело бы к существенным неудобствам, так как технически и административно усложнило бы работу КВЖД и препятствовало бы дальнейшему развитию поселения. Надлежащий таможенный контроль также бы значительно затруднился[233].

К октябрю 1911 года пограничная комиссия в Цицикаре закончила работу по Аргуни, однако китайцы упорно отстаивали свою позицию в отношении сухопутной границы в Маньчжурии. Они не желали принимать российскую позицию в отношении железнодорожного города, который, как они считали, находился на китайской территории[234]. В то время как Учанское восстание быстро распространялось по территории Китая, вводя в смятение его население, Лу Цзэн-Цян – посол Китая в Санкт-Петербурге – проинформировал русских о том, что, если они откажутся от своих необоснованных притязаний на ст. Маньчжурия, договор может быть заключен незамедлительно. В противном случае китайцы будут вынуждены отложить переговоры, касающиеся спорного приграничного участка, до восстановления порядка в стране[235].

Русские согласились на этот компромисс. Соответственно, поселок остался на китайской территории внутри железнодорожной зоны. Китай в результате дальнейших переговоров потерял примерно тысячу четыреста квадратных километров территории в окрестностях станции. Демаркационная линия сухопутной границы сместилась на несколько километров на юг от предыдущей пограничной линии – ближе к железнодорожному городу. Из 280 аргунских островов 160 были выделены России, а 120 – Китаю.

Спустя почти полгода сложных переговоров на церемонии подписания договора 8 декабря 1911 года в Цицикаре царила сердечная атмосфера. Несмотря на кардинально различавшиеся позиции, генерал-майор Павел Николаевич Путилов, возглавлявший российскую делегацию, высоко оценил ход дипломатических переговоров и продолжение «…еще более тесной дружбы на благо и процветание двух великих народов». Чжоу Шумо – губернатор провинции Хэйлунцзян, который возглавлял китайскую делегацию, в ответ высказал основное пожелание китайцев: «С этого момента, когда вопрос о границе разрешен и граница будет всегда соблюдаться, среди населения устранятся недоразумения и оба государства в своих сношениях, конечно, достигнут еще большего единения и поистине получится такая же взаимная близость соседних народов, как между флагами обоих государств в зале заседания»[236]. Такая возвышенная риторика не могла скрыть чувство глубокого недоверия, возникшее в ходе длительного демаркационного процесса. Местные жители теперь знали, что было «наше», а что «их». Пресса обеих стран высказывала опасения по поводу экспансионизма соседнего государства. Поселения, появившиеся в результате переговоров, едва составили линейную границу, и то, что стало границей, разделило национально территориальные государства, но не местных жителей. На практике же право было на стороне сильного. Казаки признавали новую границу, но, как мы увидели ранее в этой главе, многие не удерживались от проникновения на китайскую территорию.

Цицикарский протокол вступил в силу за несколько недель до падения маньчжурской династии. Вскоре стало ясно, что время подписания договора было выбрано неудачно. Фактическая демаркация новой линии границы у ст. Маньчжурия и земель, выделенных забайкальским казакам, была отложена на несколько лет из-за представлений о слабости китайской стороны, а это разожгло борьбу за владение этой, теперь «свободной» землей.

Русские в г. Маньчжурия игнорировали правила временного землепользования, введенные местными казацкими властями Абагайтуя. Вместо этого сотрудники маньчжурской российской полиции выгнали абагайтуйских казаков с их новых территорий и связались с монгольским руководством, которое пришло к власти после объявления независимости Хулун-Буира в начале 1912 года, попросив их об аренде территорий, которые по факту и так принадлежали России. Маньчжурские полицейские намеревались использовать эти земли для личного обогащения, сдавая их в субаренду по более высокой цене местным русским или китайцам. Скорее из выгоды, а не случайно монголы приняли оседлые представления о собственности на землю. Генерал-лейтенант Андрей Иванович Кияшко, атаман Забайкальского казачьего войска и забайкальский военный губернатор, был поражен этой практикой: «Подобное обращение, быть может, даже совершенно неожиданное для монголов, было ими, конечно, охотно использовано: они подняли голову и стали, хотя и по дешевой цене, сдавать в аренду всякие места, какие только просили у них разные русские подданные, проживающие на станции Маньчжурия. В своей любезности монголы дошли до того, что стали сдавать в аренду даже такие места, которые в споре с китайцем никогда не были, а всегда состояли во владении пограничных казаков Забайкальского войска»[237]. Не только военачальники призывали к скорейшему расселению казаков на этой территории для осуществления эффективного контроля границы и защиты новых приобретений. Заместитель председателя маньчжурского поселкового совета Яков Федорович Шардаков, например, заявил, что устал от постоянных разногласий: «Полковник Жданов с сотней казаков работал над проверкой границы около трех лет, переезжая с сопки на сопку, затратил на это дело более 40 000 рублей, а практического результата нет. Между тем на эти деньги можно бы прорыть канаву и тогда всякий мог уверенно сказать на чьей земле он находится»[238]. Только летом 1913 года российский вице-консул в Хайларе получил распоряжение договориться с хулун-буирскими властями об установке пограничных знаков, которые, в случае восстановления китайской власти, пришлось бы пересмотреть. Российское Министерство внутренних дел в начале 1914 года выделило пять тысяч рублей на установку двадцати пяти пограничных камней. 24 октября 1914 года казацкие командиры из Читы и представители местного казачества совместно проинспектировали новые пограничные маркеры и, наконец, закрыли вопрос о спорном землевладении[239].

Цицикарский протокол установил границу примерно на век. Новые, в том числе и кровопролитные конфликты возникали и в последующие десятилетия, но Советский Союз и Маньчжоу-Го признавали статус-кво даже в конце 1930-х годов, что будет показано дальше. Китайцы вновь подняли те же территориальные вопросы во время советско-китайского раскола в 1960-х годов, однако пересмотр границы произойдет только после распада Советского Союза[240]. Пограничные соглашения между государствами, как показывает пример Цицикарского протокола, не обязательно принимаются раз и навсегда. Разногласия по поводу определения границы между русскими и китайцами углубили осознание границы не только среди представителей государства, но и среди жителей фронтира. Борьба за землю способствовала процессам, в результате которых обострилось осознание этнической принадлежности. Это стало стимулом для формирования национальных идентичностей.

ЭПИДЕМИИ И ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ГРАНИЦЫ: ИЛЛЮЗОРНОСТЬ РОССИЙСКОГО ПОГРАНИЧНОГО КАРАНТИНА

Истории эпидемий проливают свет на многое, так как рассказывают о запутанных биологических реалиях и социальных конструкциях прошлого. Очевидно, что микробы не знают границ, но государственные институты иногда считают иначе. Один, скорее, проигнорированный историографией аспект Маньчжурской эпидемии чумы 1910–1911 годов – это развитие российской политики пограничного карантина. Как мы увидим на следующих страницах, именно эта эпидемия вынудила Россию и Китай объединить усилия и совместно вести карантинную политику на смежной границе. В то же время болезнь наделила некоторых сторонников этнической сегрегации возможностью стигматизировать определенные этнические группы как неизбежно «инфицированные», участвуя, таким образом, в создании понятий «мы» и «они»[241].

Чума 1910–1911 годов не застала российские власти врасплох. В 1890-х годах бубонная чума охватила земной шар. Между 1892 и 1901 годами она убила более пятнадцати миллионов людей по всему миру[242]. Власти в Санкт-Петербурге быстро отреагировали на распространение чумы по территории Китая на север в сторону российской границы. Уже 28 июля 1894 года строжайшие превентивные, как считалось тогда, карантинные меры были введены на сухопутной границе с Китаем и в российских тихоокеанских портах. Во время вспышки чумы в Маньчжурии вся сухопутная граница была закрыта для людей и грузов из Китая. Это распоряжение было отменено только через сорок пять дней после того, как было объявлено о последнем случае заболевания. Вряд ли можно сомневаться в том, что такие строгие карантинные меры в реальности невозможно было обеспечить. Российские территории вдоль азиатских границ в конце века не были оснащены надлежащими механизмами контроля, поэтому оставались проницаемыми.

Однако времена в Восточной Азии менялись, и меньше чем через десять лет после того, как были введены карантинные меры 1894 года, ситуация стала существенно иной. Даже в теории было невозможно неделями держать границу закрытой. Колониальная экспансия Российской империи в Маньчжурию и строительство российской трансконтинентальной железной дороги увеличили скорость и объемы перевозок и меняли модели торговли. В 1901 году Министерство финансов России признало, что карантинные меры и их применение на восточных границах вредны для железнодорожного предприятия, судоходства и торговли. Старые правила необходимо было заменить на новые, которые соответствовали бы местным условиям и учитывали бы вероятный рост перевозок, а это делало полное закрытие границы абсолютно немыслимой мерой[243].

Комитет Министерства финансов подготовил в 1900 году план по стандартизации карантинных правил на российских восточных границах. Вдоль границы с Китаем предлагалось открыть двадцать один пункт наблюдения с целью выявления возможного возникновения очагов болезней среди местного населения. Боксерское восстание отложило реализацию плана. Проект также столкнулся с сопротивлением самого Министерства финансов, глава которого Сергей Юльевич Витте выступал за сокращение расходов. Более того, граф Витте считал, что пункты наблюдения будут расположены не там, где в них есть необходимость: «…такие пункты намечены к учреждению также и в Цурухайтуе, и Абагайтуе, не имеющих никакого значения в отношении передвижения через китайскую границу людей и товаров». Вместо этого министр предложил открыть медицинские пункты наблюдения только в четырех местах, объемы передвижения людей и грузов через которые будут наиболее высокими – на ст. Маньчжурия, в Суйфэньхэ, на южной конечной станции КВЖД и в устье реки Сунгари. Витте настаивал, что такие пункты наблюдения должны функционировать только временно, когда появляются сообщения об эпидемии. В конце концов к 1903 году было открыто только четыре пункта медицинского наблюдения. Они были введены во временную эксплуатацию в том же году после сообщений о случаях чумы[244]. Таким образом, к началу ХX века санитарный кордон был установлен – не вдоль государственной границы, но вдоль линий коммуникации и перевозок.

ЧУМА 1910 ГОДА: СУРКИ, ПРИБЫЛЬ, БОЛЕЗНИ

Чума в ее бубонной и легочной формах не была для аргунского фронтира новым явлением. Время от времени в Забайкалье и Хулун-Буире появлялись сообщения о спорадических вспышках болезни. Первый официальный случай бубонной чумы в ХX веке зафиксирован в 1905 году в российском поселении у чжалайнорских угольных шахт. Болезнь не распространилась существенно, и число погибших составило тринадцать человек в Чжалайноре и два в близлежащем поселке Маньчжурия. В 1906 году от чумы в Абагайтуе умер казак, вскоре за этим погибли еще пять жителей деревни, а затем двое жителей ст. Маньчжурии. Мужчина за несколько дней до смерти освежевал сурков во время охоты в степных равнинах[245].

Отлов тарбаганов (сибирских сурков), родственных белкам, считался основной причиной чумы в Забайкалье, Монголии и Хулун-Буире[246]. Пока охота на сурков оставалась местным промыслом, властей не сильно беспокоил тот факт, что болезнь постоянно возникала среди охотников. Ситуация изменилось, когда мех сурка стал пользоваться спросом за границей. Под влиянием растущих экспортных рынков в Европе, ставших доступными посредством Транссибирской железной дороги, в приграничном регионе увеличилась численность охотников-мигрантов[247]. Увеличение продаж за границу привело к тому, что цены на сурочий мех подскочили от 10 копеек в 1901 году до 1,15 рубля в 1910 году. Более того, китайские власти постоянно увеличивали количество выдаваемых на охоту на сурков лицензий – от тысячи в 1909 году до пятнадцати тысяч на следующий год[248]. Таким образом, в течение нескольких лет охота на сурков в русско-китайской фронтире создала несколько тысяч рабочих мест для китайских охотников во время сезона, длящегося с августа по октябрь, в то время как все попытки привлечь в регион китайских фермеров не принесли результата. Спрос на сурочий мех привел к переплетению местной и глобальной экономик, а также к росту контактов между охотниками из коренных жителей, охотниками-мигрантами и торговцами фронтира. Стекаясь к маньчжурскому меховому рынку, китайские охотники жили, ели и спали, ютясь в бедных лачугах или на дешевых постоялых дворах, создавая, таким образом, идеальные условия для эпидемии. Летом и осенью во время сезона охоты на сурков примерно десять тысяч китайских сезонных мигрантов прибывали в пограничный поселок, удваивая, таким образом, численность его населения[249].

Эпидемией, принесшей наибольшие потери, стала легочная чума 1910–1911 годов. На китайском северо-востоке болезнь появилась на ст. Маньчжурия. Оттуда она на полной скорости распространилась по железнодорожной сети. Начало эпидемии датируется 25 октября 1910 года, однако существуют факты, свидетельствующие, что возникла чума уже в середине сентября. Местные китайские жители сообщали, что эпидемия пошла из Даурии – железнодорожной станции на российской стороне. Согласно этим сведениям, два китайских плотника, занятые на российской военной стройке, заразились во время работы в Даурии и завезли инфекцию на ст. Маньчжурия, где 23 октября 1910 года они скончались, харкая кровью[250].

Российская общественность была не сильно обеспокоена тем фактом, что эпидемия возникла в России, но она была в ярости от того, что переносчиками ее оказалась «масса желтолицых», работавших в Забайкалье[251]. Действительно, в годы, предшествовавшие эпидемии, был отмечен стремительный рост рабочих-мигрантов из провинции Шаньдун и южных районов Маньчжурии в некоторые районы востока России. Однако, несмотря на ксенофобные статьи в прессе, полные драматизма, число сезонных рабочих в Забайкалье оставалось относительно невысоким[252].

Кто здоров, а кто нет, было основным вопросом. Болезнь вскоре создала новые метафорические границы между колонизаторами и колонизуемыми. Рабочие мигранты из Китая в научных кругах и в российском общественном дискурсе изображались как главные переносчики болезни. Это представление спровоцировало сначала ряд дискриминационных ограничений, а затем и массовое изгнание китайских подданных из управляемой Россией железнодорожной зоны. Социальные объяснения болезни усилили метафорические границы – как между классами, так и между этническими группами – и, таким образом, привели к неизбежности создания физических границ[253].

Однако концентрация тысяч китайских охотников в приграничных поселениях, часто проживавших в плохих условиях, была только одной из причин эпидемии. Низкие стандарты гигиены играли как минимум такую же роль. Только спустя неделю с момента официального объявления эпидемии на станции Маньчжурия поселковый совет был раскритикован в популярной харбинской газете «Новая жизнь»: «На ст. Маньчжурия санитарный надзор совершенно отсутствует. <Д>воры ‹…› остаются нечищеными, и даже на общественном базаре – клоака. А уполномоченные только и занимаются сведением личных счетов. Благодаря вмешательству уполномоченных во врачебные дела, у нас за два с половиной года существования самоуправления уволились четыре врача. В настоящее время общественная амбулатория и больница находятся под наблюдением фельдшера и фельдшерицы-акушерки. Только и есть медицинского персонала на семь-восемь тысяч населения»[254]. Несмотря на критику российских властей, газета возложила ответственность за эпидемию на китайцев, потому что чума чаще всего встречалась среди них. С российской точки зрения быстрое распространение чумы в железнодорожной зоне было связано с неудовлетворительными стандартами гигиены, распространенными на территориях, населенных преимущественно китайцами[255].

Когда же о вспышке стало известно, российские власти отреагировали довольно оперативно, что объяснялось и тем, что меры противодействия были уже испробованы в прошлом[256]. В октябре 1910 года, через два дня после объявления эпидемии, первые пациенты были приняты в железнодорожную больницу. Стремясь пресечь переход подозреваемых в переносе инфекции китайцев из России в приграничный город на китайской территории, российский гарнизонный командир в Маньчжурии расставил войска вдоль государственной границы. Забайкальский военный губернатор потребовал проверки всех пассажиров поездов на станции. 2 ноября 1910 года Противочумной комитет объявил ст. Маньчжурия зоной риска. Для пресечения распространения эпидемии вдоль железной дороги медицинское обследование пассажиров стало обязательным условием посадки в поезд. И наконец, 20 ноября комитет объявил регионы Забайкалья и Маньчжурии очагами болезни.

Несмотря на быструю реакцию, ситуация на ст. Маньчжурия ухудшалась драматически. Возможности железнодорожной больницы оказались исчерпанными всего за один день. Конечная железнодорожная станция превратилась в особую чумную станцию. Вскоре число задержанных китайцев исчислялось сотнями. Они содержались на карантине в обычных товарных вагонах, каждый из которых вмещал до двадцати пяти человек. Была введена жесткая расовая сегрегация. Европейцы с подозрением на заражение чумой содержались в тринадцати доходных домах. Чем сильнее распространялась эпидемия, тем жестче становились российские санитарные меры в отношении китайцев. В китайской части города проводились постоянные проверки, больные и умершие вывозились. Установка военных кордонов вокруг китайского квартала с целью пресечь побеги инфицированных людей ограничила свободу передвижения и де-факто создала китайское гетто. 11 ноября китайскому населению пос. Маньчжурия было запрещено садиться в поезда, если они не содержались до этого под пятидневным наблюдением. Многие китайцы физически обходили запрет, пешком перебираясь через границу в Мациевскую, а оттуда уже на поезде отправлялись в Харбин.

Власти Китая сотрудничали с русскими, несмотря на репрессивные меры, принятые ими в отношении китайцев. Хулун-буирский окружной интендант подготовил список жителей китайского квартала в пос. Маньчжурии и назначил старейшин, которые должны были сообщать о случаях возможного инфицирования. 25 ноября 1910 года около трех тысяч шестисот китайцев были интернированы в специальные чумные лагеря, но «еще до эвакуации половина, а может быть и больше населения китайского поселка разбежались»[257]. После окружения китайского квартала в Маньчжурии и выселения всего оставшегося населения в пункты наблюдения российские власти приступили к выселению всех китайцев, находящихся под наблюдением, если те не имели постоянной работы в пограничном поселении. Пять спецпоездов в течение двух недель перевезли 1354 китайца вглубь страны – подальше от границы с Россией[258].

ПОСЛЕ АПОКАЛИПСИСА: К НОВОМУ ПОГРАНИЧНОМУ КАРАНТИНУ

Эпидемия быстро отступила: 14 декабря 1910 года не было зарегистрировано ни одного нового случая заражения. Западная конечная станция КВЖД была официально объявлена свободной от чумы 7 января 1911 года. На станции Маньчжурия болезнь унесла примерно четыреста жизней, включая пятнадцать россиян, некоторые из них были санитарами и фельдшерами, погибшими из-за недостаточных мер профилактики[259].

Вряд ли карантин мог остановить распространение пришедшей из России в Китай болезни в обратном направлении, как надеялись некоторые осторожные чиновники российского Министерства финансов в 1901 году. И тем не менее иронично, что после чумы 1910–1911 годов власти предложили план действий очень похожий на тот, который был отвергнут десятилетием ранее: «Если мы не можем вести противочумные мероприятия на пространствах Маньчжурии и Монголии, то мы должны оградить железную дорогу и Забайкальскую область от заноса чумы. ‹…› По границе с Монголией могло бы быть устроено 3–4 врачебно-наблюдательных пункта. ‹…› Подобные же пункты с обязательным амбулаторным приемом могут быть устроены и вдоль линии Восточно-Китайской железной дороги, в тех же целях постоянного знакомства с болезнями окрестного населения»[260]. Вместо введения санитарного кордона исключительно вдоль коммуникационных линий государство решило защитить собственные границы от микробов и бактерий способом, очень похожим на первоначальные предложения 1901 года. Однако решение установить карантинный контроль вдоль действительной государственной границы было довольно проблематичным и подразумевало признание того факта, что границы в действительности открыты.

Карантинная проверка вдоль железнодорожной ветки продолжилась в разных направлениях и после эпидемии чумы. В марте 1911 года особая противочумная комиссия внутри управления КВЖД определила стратегии борьбы с будущими вспышками. Она призвала к закупке средств дезинфекции грузов, направляемых в Россию, а также к обязательной дезинфекции одежды и багажа, принадлежащих китайским путешественникам, находящимся на карантине на одной из четырех ключевых станций: Харбине, Маньчжурии, Суйфэньхэ и Куаньчэнцзы. Более того, комиссия рекомендовала создание двух постоянных пунктов наблюдения за чумой дальше, вглубь страны – на западе в Хайларе и на востоке в Мулине вместимостью до полутора тысяч человек каждая. Основными задачами этой системы наблюдения было помещение всех китайских рабочих-мигрантов под наблюдение на безопасном расстоянии от государственной границы и осуществление контроля направления их передвижения[261].

[230] Пограничные столкновения // Забайкальская новь. 1909. 11 июля. С. 3; С берегов Борзи и Аргуни. К характеристике пограничных отношений // Забайкальская новь. 1911. 5 янв. С. 3; Китайские топографы // Забайкальская новь. 1911. 23 марта. С. 2–3. О слухах о надвигающейся войне см.: Quested R. K. I. «Matey» Imperialists? P. 205–206.

[231] Пограничная комиссия // Забайкальская новь. 1910. 24 окт. С. 3 (цитата). В отличие от таких националистических репортажей в российской прессе, для освещения этой темы в Yuandong bao («Дальневосточная газета») использовался более мягкий и беспристрастный тон. Такая разница объясняется тем, что эта первая газета на китайском языке в Северной Маньчжурии подготавливалась китайскими редакторами, но финансировалась российским государством: Zhong E huajie qingxing // Yuandong Bao. 1910. 6 Oct. Без пагинации; Diaocha bianjie wenti // Yuandong Bao. 1910. 3 Dec. P. 2.

[232] Ст. Маньчжурия // Забайкальская новь. 1911. 4 июня. С. 3.

[233] РГИА. Ф. 1276. Оп. 7. Д. 444. Л. 3 – 4 об. и 7 – 8 об., цитата на л. 7 об.

[234] Китайцы поняли, что русские блефуют. Никаких карт 1727 года, которые, по их заверениям, подтверждали бы их позицию, у них не было. Никакого обмена картами не произошло, когда граница была проведена в 1727 году: Quested R. K. I. «Matey» Imperialists? P. 203. О раннем российском картографировании китайского пограничья см.: Tolmacheva M. The Early Russian Exploration and Mapping of the Chinese Frontier // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 1. P. 51–52 особенно.

[235] РГИА. Ф. 1276. Оп. 7. Д. 444. Л. 13.

[236] ГАХК. Ф. И-286. Оп. 1. Д. 24. Л. 2–6, 10 – 13 об., цитата на л. 4.

[237] ГАХК. Ф. И-286. Оп. 1. Д. 24. Л. 111–112, цитата на л. 111 об. См. там же: 35 – 35 об., 37–38, 42 – 42 об., 44 – 45 об., 57 – 57 об., 64 – 64 об., 108 – 109 об.

[238] Пограничный вопрос // Забайкальская новь. 1913. 3 апр. С. 3.

[239] ГАХК. Ф. И-286. Оп. 1. Д. 24. Л. 75 – 76 об., 193 – 193 об.; РГИА. Ф. 1276. Оп. 10. Д. 853. Л. 3–5.

[240] Погранзнак 1886 года остается на месте // Комсомолец Забайкалья. 1993. 18 сен. С. 1; Iwashita A. A 4,000 Kilometer Journey. P. 157–161.

[241] Наиболее актуальный обзор происхождения и развития чумы, а также реакцию на нее Китая, Японии и России см.: Summers W. C. The Great Manchurian Plague of 1910–1911: The Geopolitics of an Epidemic Disease. New Haven, CT: Yale University Press, 2012. О российской версии того, кто был ответственен за инфекцию, см.: Lynteris Ch. Ethnographic Plague: Configuring Disease on the Chinese-Russian Frontier. London: Palgrave Macmillan, 2016. Эпидемию с точки зрения российской колониальной политики, а также сопротивление Китая этой политике в рамках более общего проекта строительства нации см.: Hsu Ch. Y. The Chinese Eastern Railroad and the Making of Russian Imperial Orders in the Far East. PhD dissertation, New York University, 2006. P. 231–400 passim. Несколько отличается подход Марка Гамсы, который, вслед за ранними работами Розмари Квестед, подчеркивает тесное сотрудничество китайских и российских властей, благодаря которому и удалось сдержать эпидемию: Gamsa M. The Epidemic of Pneumonic Plague in Manchuria 1910–1911 // Past & Present. 2006. № 190. P. 147–183.

[242] Например: Echenberg M. Plague Ports: The Global Urban Impact of Bubonic Plague, 1894–1901. New York: New York University Press, 2007; Osterhammel J. Die Verwandlung der Welt: Eine Geschichte des 19. Jahrhunderts. Munich: C. H. Beck, 2009. S. 279–283.

[243] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1212. Л. 80–81.

[244] Там же. Л. 148–157 в разных местах (цитата на л. 153 – 153 об.), 302–304.

[245] В течение последующих трех лет в пос. Маньчжурии и на территории железной дороги не было зарегистрировано ни одного нового случая чумы, однако случаи выявлялись в Забайкалье и Монголии в 1907 и 1908 годах. См.: Report of the International Plague Conference Held at Mukden, April 1911. Manila: Bureau of Printing, 1912. P. 218–220; Тарбаганья болезнь // Харбинский вестник. 1910. 19 окт. С. 2–3; Хмара-Больщевский Э. В. В степях Монголии: путевые записки. Харбин: Тип. КВЖД, 1915. С. 4–5.

[246] Report of the International Plague Conference. P. 35–36. О разных мнениях по вопросу происхождения эпидемии см. также: Hsu Ch. Y. The Chinese Eastern Railroad. P. 364–392 passim.

[247] Солдатов В. В. Железнодорожные поселки. C. 42–43, 311–312 и Тарбаганья болезнь // Харбинский вестник. 1910. 19 окт. С. 2–3.

[248] РГИА. Ф. 1298. Оп. 1. Д. 2290. Л. 9–18, здесь л. 9 об.

[249] Report of the International Plague Conference. P. 20–21; Солдатов В. В. Железнодорожные поселки. C. 42, 311–312.

[250] Report of the International Plague Conference. P. 28. См. также: РГИА. Ф. 1298. Оп. 1. Д. 2290. Л. 9–18, здесь л. 10.

[251] Чума // Новая жизнь. 1910. 19 окт. Страницы не указаны.

[252] 4822 китайца поселились в Забайкалье в 1908 году, в основном они работали на золотых приисках: РГИА. Ф. 560. Оп. 28. Д. 1083. Л. 59. Большинство китайцев отправлялись на поиски работы в Амурскую и Приморскую области. По сравнению с другими маршрутами мигрантов поездки на поезде через ст. Маньчжурия в Забайкалье стоили дорого и были наименее распространенными: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 1908 г. Дп. «Особый отдел». 1908 г. Д. 457. Л. 9–12, здесь л. 10 об.

[253] См.: Lynteris Ch. Ethnographic Plague. P. 89–141 passim. Взаимосвязь между эпидемиями и этнической или классовой дискриминацией во время чумы, конечно, возникала не только среди российских властей и обывателей. Например, районы плотной концентрации китайцев в США также часто виделись возможными очагами заболеваний. См.: McClain Ch. J. In Search of Equality: The Chinese Struggle against Discrimination in Nineteenth-Century America. Berkeley: University of California Press, 1994. P. 234–276.

[254] Чума // Новая жизнь. 1910. 19 окт. Страницы не указаны.

[255] NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 6. Р. 56–60; К борьбе с чумой // Новая жизнь. 1910. 23 окт. Страницы не указаны. Китайские эпидемиологи также считали китайских рабочих мигрантов переносчиками болезни: Lynteris Ch. Skilled Natives, Inept Coolies: Marmot Hunting and the Great Manchurian Pneumonic Plague (1910–1911) // History and Anthropology. 2013. Vol. 24. № 3. P. 303–321.

[256] Report of the International Plague Conference. P. 218–219.

[257] РГИА. Ф. 1298. Оп. 1. Д. 2290. Л. 9–18, здесь л. 11 об. – 12, 15 – 15 об., цитата на л. 15 об. См. также: NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 5. Р. 657–660, здесь р. 658–659.

[258] Высылка сезонного китайского населения из железнодорожной зоны стала обычным делом во время эпидемии: Hsu Ch. Y. The Chinese Eastern Railroad. P. 348–350.

[259] Manchurian Plague Prevention Service Memorial Volume, 1912–1932 / Ed. L. Wu. Shanghai: National Quarantine Service, 1934. P. 15; NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 5. Р. 717–722, здесь р. 717. В других местах уровень смертности был значительно выше. К концу марта 1911 года в других частях Маньчжурии и в Северном Китае погибли от 42 000 до 60 000 человек: Fisher C. T. Bubonic Plague in Modern China: An Overview // Journal of the Oriental Society of Australia. 1995–1996. № 27–28. P. 98.

[260] РГИА. Ф. 1298. Оп. 1. Д. 2290. Л. 9–18, цитата на л. 17 – 17 об.

[261] РГИА. Ф. 1298. Оп. 1. Д. 2290. Л. 204 – 213 об., здесь л. 204–207.