За степным фронтиром. История российско-китайской границы: читать начало книги онлайн

Несомненно, последствия торговли алкоголем были вредны для общественного здоровья и морали. Целые деревни пребывали в состоянии опьянения. Иногда даже дети становились алкоголиками. Русские приаргунцы пили «и перед чаем, и во время чая, и после чая, вообще „до“, „во“ и „по“»[179]. Пресса высмеивала печальные сцены приграничной жизни: «Нередко можно видеть казака, плывущего на своей лошади и еле сидящего на своем седле. Это возвращается казак и обыватель с китайского берега, выпивший изрядную дозу „английской горькой“ или просто „горькой“…»[180]

Вплоть до Первой мировой войны государственные деятели размышляли о причинах незаконной торговли спиртными напитками на российско-китайской границе. Консенсус был в том, что бой с контрабандой может быть выигран только с усилением таможенного и фискального контроля. Некоторые бюрократы, предвкушая прибыль, буквально требовали разрешения «ввоза в Империю маньчжурского спирта и изделий из него с оплатой акцизов»[181].

Кроме привлечения дополнительной рабочей силы и введения налогов на импорт и экспорт, контролирующие органы пытались пресечь незаконную реализацию товаров другими способами. Законы и правила также выступали инструментом заделывания дыр на границе. Российское государство попыталось сдержать оборот алкоголя после издания приказа о ликвидации пятидесятиверстной зоны свободной торговли в 1913 году. Более того, между 1911 и 1916 годами оно приняло ряд законов и заключило по этому вопросу несколько соглашений с Китаем. Эти меры ограничили продажи алкоголя государственными монопольными магазинами на российской территории, а покупка и продажа спиртных напитков в китайском приграничном регионе и железнодорожной зоне российским подданным была запрещена. Однако отказ государства от монополии на спирт и полный запрет производства и потребления алкоголя в России во время всеобщей мобилизации в 1914 году подорвал усилия по пресечению нелегальной торговли во фронтире[182].

Попытки использовать законы для насаждения императорской воли на периферии оказали стимулирующее воздействие на незаконную торговлю алкоголем – они подстегнули неформальную экономику в приграничном регионе. Во время Первой мировой войны цены на спиртное на черном рынке в России в двадцать раз превышали цены на китайском берегу Аргуни[183]. Сотрудничество русских и независимых хулун-буирских властей между 1912 и 1915 годами, которое мы обсудим в следующей главе, не смогло остановить переправку алкоголя через границу. Согласно старшему российскому таможенному офицеру: «Многие, расположенные на монгольском берегу реки Аргуни бакалейные лавочки, находятся под одной крышей с пограничными монгольскими властями, кои совершенно не препятствуют продаже из этих лавочек спиртных изделий»[184].

Золото было вторым наиболее распространенным предметом контрабанды на аргунском фронтире, однако механизмы и характер незаконного оборота этого ценного метала в значительной степени отличались. Открытие золотых месторождений в последние два десятилетия XIX века привлекло потоки людей в Восточное Забайкалье, Амурский бассейн и другие районы российско-китайского фронтира. Тысячи авантюристов, крестьян и бродяг приезжали из соседних регионов и других уголков России и Китая, иногда даже из-за границы[185].

Золотодобыча стала важным экономическим сектором на обоих берегах Амура и Аргуни. Десятки рудников к началу века функционировали на севере провинции Хэйлунцзян в окрестностях Хэйхэ на Амуре и в северном Хулун-Буире. Рудниками в основном владели китайцы, русские, британцы и американцы. Обороты золотодобычи на российской стороне были еще внушительнее. Только в Забайкалье было 149 золотых рудников, почти половина которых располагалась в низовье и на среднем течении Аргуни. В 1910 году их годовая добыча составила более 3,28 тонны, тогда как на хэйлунцзянских рудниках только 1,8 тонны[186].

Хотя разработка золота в Забайкалье уже достигла высшей точки в 1901 году, число старателей увеличилось в течение последующих лет. Большая часть из 17 210 работников, нанятых на золотые прииски Забайкалья в 1909 году, приехали из Китая[187]. Русские обозреватели и кабинетные путешественники широко обсуждали присутствие этих китайских рабочих на российской периферии, насмешливо используя выражение «желтая угроза», таким образом они содействовали формированию воображаемого аргунского фронтира[188].

Золото, по крайней мере на протяжении первой половины ХX века, в основном перевозилось из России в Китай, инвертируя поток контрабандного спирта. Объем ежегодно вывозимого российского, а позднее советского золота в Китай, предположительно, составил 2,46 тонны в течение Первой мировой войны, а затем снизился до примерно 1,31 тонны в год в середине 1920-х годов. Другими словами, порядка 20–60 % годовой добычи золота на Дальнем Востоке было вывезено из страны незаконно[189].

Золото, в отличие от алкоголя, было товаром, контрабандой которого занимались по всему миру, однако сети незаконных торговцев были подобны тем, что участвовали в перевозке спирта. Китайские сезонные рабочие, возвращаясь домой на зимние месяцы, составляли основной контингент контрабандистов. Множащиеся ряды этих рабочих в условиях недостаточного пограничного контроля сделали этот канал контрабанды наиболее перспективным[190]. Существовали, однако, и другие сферы соприкосновения русских и китайцев, которые также могли обеспечить контрабанду. Одной такой областью были новые алкогольные и продуктовые магазины в китайских деревнях на Аргуни, там казаки часто за золото покупали повседневные товары и водку. Другим значимым каналом была железная дорога.

В России таможенные офицеры вплоть до Гражданской войны арестовывали пассажиров поездов на станции Маньчжурия почти ежедневно. Среди арестованных были китайские рудокопы, российские чиновники и еврейские торговцы, которых ловили с золотом, вес которого в протоколах обозначался фунтами, а не золотниками[191]. Золото покупали в Иркутске, Чите и на забайкальских золотых приисках и, если верить слухам, часто продавали тут же на одной из первых крупных железнодорожных станций на китайской земле в Маньчжурии, Чжалайноре или Хайларе[192]. Пассажиры и покупатели приграничных магазинов, несомненно, были только вершиной айсберга. Смекалистые контрабандисты знали, как легко обойти таможенников. Если они передвигались поездами, то высаживались в Даурии или Мациевской – на последних станциях на российской территории. В ближайшей пыльной степной деревне они передавали контрабандные товары сообщникам, многие из которых были русскими. Граница за пределами нескольких контрольных пунктов оставалась практически неохраняемой, и золото, так же как и бутылки ханшина и другая контрабанда, спокойно перевозилось через государственную границу на лошадях или лодками[193].

ТУДА, ГДЕ ТРАВА ЗЕЛЕНЕЕ: МЕЖГРАНИЧНОЕ КАЗАЦКОЕ ЗЕМЛЕДЕЛИЕ

Рассмотрев различные способы создания и оспаривания экономических границ вплоть до Русской революции, сейчас мы сместим фокус на исследование того, как территориальная демаркация, миграционные модели и карантинные правила подвергли испытанию традиционные отношения местных жителей и изменили природу пограничной жизни в верховьях Аргунского бассейна. Два довольно разных явления – эпидемии и территориальные разногласия между русскими, китайцами и монголами – проиллюстрируют этот процесс. Эти феномены взрастили национальные идентичности, изменили восприятие границы и поставили под сомнение традиционные отношения скотоводов и земледельцев фронтира.

Еще до возникновения Маньчжурской эпидемии чумы 1910–1911 годов осознание государственной границы усилилось. Кочевники фронтира были не единственными людьми, пересекавшими границу регулярно. Аргунские казаки переходили на соседние китайские территории, часто по той же причине, что и кочевники, – из-за отсутствия подходящих для их лошадей, рогатого скота и верблюдов пастбищ на российской стороне. Однако, в отличие от сдерживающей российской государственной политики в отношении кочевников, казаки ею официально поддерживались. Несмотря на то что российским казакам в Забайкалье были выделены участки равные по площади тем, которые использовались ими в европейской России, для их экономических нужд этого оказалось недостаточно. Климат, топографические условия, особенности местной экономики и идея о масштабах сельского хозяйства, в основе которой была казацкая культура, создавали ощущение острого недостатка земли. Часто казаки арендовали дополнительные пашни и пастбища у хори-бурят в Забайкалье, а те, кто проживал у границы с Китаем, возделывали китайскую землю.

Казацкое население Аргуни с середины XIX века переправлялось в Хулун-Буир, дополняя свою сельскохозяйственную деятельность охотой, выпасом скота и арендуя землю для возделывания пшеницы и выращивания продуктов на зиму. Плодородные земли просторных долин Трехречья на китайской стороне границы, в отличие от скудных почв на российском берегу, позволяли им возделывать землю как в центральной России. Березовые и сосновые леса на склонах Большого Хингана на севере и востоке Хулун-Буира предлагали условия для лесного хозяйства и охоты. Далее на юг лежала степь с ее пышными высокими лугами, которая была идеальным местом для активного разведения овец, крупного рогатого скота и лошадей[194].

Китайские чиновники или крестьяне не беспокоили россиян, а кочевые племена Хулун-Буира с их коллективным представлением о земле так же не стесняли казаков. Эти условия позволяли им возделывать землю бесплатно. Однако в конце XIX века китайское правительство усилило свои позиции вдоль границы, и чиновники попытались потребовать арендную плату с русских. Японо-китайская война 1894–1895 годов, а затем и Боксерское восстание 1900 года вновь ослабили Китай и его возможности взимать аренду[195].

Эта ползучая колонизация китайского фронтира русскими около 1900 года обсуждалась и открыто поддерживалась современниками во влиятельных литературных журналах, например в «Русском вестнике»[196]: «Нельзя не отметить, что в общем в жизни Забайкальской и Амурской областей аренда за границей, то есть, в пределах Маньчжурии и Монголии, играет очень важную роль… Северные приаргунские станицы, Олочинская и Аргуньская, с лишением аренды в Маньчжурии должны были бы существовать крайне бедно, и многим казакам пришлось бы выселиться»[197]. С этой точки зрения русские казаки и фермеры наделялись естественным правом расширять свою среду обитания за пределы государственной границы – это было единственным способом существования в данных природных условиях.

Однако экономическое благополучие русского фронтирного населения не было единственным мотивом. Когда в результате Боксерского восстания значительные части Маньчжурии все еще были оккупированы российской армией летом 1901 года, заселение русскими китайских территорий Приаргунья обозначило важный шаг в сторону усиления политической и стратегической позиции России в регионе или, по крайней мере, так это представлялось многим наблюдателям. После подавления восстания и последующей оккупации Маньчжурии российскими войсками планы по колонизации западного участка КВЖД стали рассматриваться более серьезно и казались достаточно реалистичными. Военный министр генерал Алексей Куропаткин и его сторонники стремились отодвинуть международную границу дальше на юг к пустыне Гоби по южным склонам Большого Хингана до Порт-Артура. Граница, таким образом, усилилась бы и сократилась, а управление ею упростилось[198].

Приамурский генерал-губернатор Николай Иванович Гродеков в течение четырех лет между Боксерским восстанием и войной с Японией рассматривал планы по заселению полосы, прилегающей к российской железной дороге в Маньчжурии. Правительство направило в регион опытных чиновников и агрономов для выбора подходящих для расселения участков[199]. Летом 1902 года первоначальные обследования самого западного сектора железной дороги на предмет возможности заселения русскими уже были проведены. Отчет описывает Хулун-Буир и в особенности местность вдоль железной дороги так: «…здесь страна почти не населенная, в которой земледелие отсутствует, но кочевое скотоводство ‹…› довольно развито, хотя на первый взгляд и теряется в обширных пространствах степи».

Традиционные способы сезонной миграции местных народов фактически были разрушены в результате строительства железнодорожной линии и Боксерского восстания – кочевники со своими стадами ушли на север через Аргунь или на юг к Халхин-Голу. Пастухи со своим скотом появлялись у железнодорожной линии лишь изредка. Местность в южном Хулун-Буире подходила только для животноводства и рыбной ловли на Аргуни, ее притоках и в окрестностях озера Далайнор. Забайкальские казаки рекомендуются в отчете как наиболее подходящая группа поселенцев, так как местный климат и почвы здесь схожи с привычными для них условиями. Однако в отчете предупреждалось, что «русскому человеку вообще, а казаку в особенности, трудно будет конкурировать здесь с трудолюбием китайца-земледельца»[200].

После того как русские заставили отступить монгольские и китайские пограничные караулы по завершении Боксерского восстания 1900 года, казаков больше не устраивали временные права на землю на китайском берегу реки. Некоторые начали переселяться на китайские земли для постоянного проживания. В районе Трехречья казацкие поселенцы заняли обширные участки земли, которые использовались ими под животноводство и растениеводство. Они построили землянки и хаты, чтобы использовать эту местность круглый год. Однако вскоре после Русско-японской войны китайская администрация потребовала уплаты налога на землю, к которой казацкие поселенцы относились как к своей собственной. Это утверждение власти китайцами, которое было частью более общей «новой политики», к рассмотрению которой мы вскоре вернемся, привело к первым разногласиям между казаками и императорским наместником (амбанем) в Хайларе. Военный губернатор провинции Хэйлунцзян Чэн Дэцюань в январе 1906 года потребовал от Забайкальского военного губернатора высылки полутора тысяч российских подданных, которых подозревали в занятии сельским хозяйством и добыче полезных ископаемых на правом берегу реки Аргунь.

Российские власти пытались обойти официальные каналы, надеясь решить вопрос о российском имуществе на китайском берегу Аргуни с местными монголами. Российский посол в Китае Дмитрий Дмитриевич Покотилов еще весной 1906 года проинструктировал российских дипломатов решать вопросы использования земли на китайском берегу Аргуни и Амура только посредством частных договоренностей с местными властями. Другие соглашения, предупреждал он, могут быть использованы в качестве доказательства нарушения Россией Портсмутского мирного договора, который формально завершил Русско-японскую войну.

Местные российские власти в конце 1906 года строго следовали этим указаниям. Вместо переговоров с губернатором провинции Хэйлунцзян в Цицикаре, Попов, переводчик Генерального консульства России в Харбине, встретился в мае 1907 года в Хайларе с амбанем Хулун-Буира. Амбань не высказал принципиальных возражений против заготовки сена, выпаса скота и строительства временных жилищ в Трехречье в верховьях Аргуни. Однако он был против строительства постоянных российских поселений на китайской территории[201].

Амбань пригласил российских дипломатов в сопровождении монгольских чиновников совершить инспекционную поездку вдоль Аргуни от Хайлара через Новоцурухайтуй вверх по реке Гэньхэ в Трехречье. Попов в ходе инспекции провел переговоры с Чжоу Цинли – главой китайского управления по связям китайских горняков на российском берегу Аргуни, чтобы по его просьбе снизить комиссию на добычу. В ответ на это Попов и Чжоу договорились о ежегодной выплате в 13 500 рублей за использование пастбищ в Трехречье начиная с 1908 года, что было почти неприемлемо для российского переговорщика. Следующей сложностью для него стала задача убедить в справедливости этого решения казаков, привыкших к бесплатному использованию земли[202].

Другой областью конфликта стала дорога, соединяющая Староцурухайтуй и Хайлар, протяженностью примерно 130 километров. Маньчжурский гарнизонный город обладал несколькими привлекательными качествами для россиян, желающих обогатиться, в особенности дешевизной товаров по сравнению с ценами на российском берегу Аргуни и возможностью обмена там с китайцами. Грунтовая дорога в начале 1900-х годов стала такой загруженной, что русские казаки открыли вдоль нее семь постоялых дворов для путешественников. Хозяева сначала получили разрешение от монгольских властей в Хайларе, но из-за давления китайской провинциальной администрации Хэйлунцзяня продления этого разрешения не последовало. Однако, по мнению российских чиновников, эта инфраструктура была необходима для местной торговли, даже несмотря на некоторые негативные аспекты, например контрабанду алкоголя. В 1907 году, когда администрация Хулун-Буира была включена в китайскую административную систему, китайские власти в Хайларе закрыли этот вопрос, поставив ультиматум семи владельцам дворов: им дали неделю на то, чтобы освободить дома и вернуться в Россию. Наиболее близкие к границе постройки были уже сожжены. Оставшиеся постоялые дворы функционировали, пока переговоры продолжались. Стратегия России по достижению успеха в неформальных договоренностях с местными китайскими властями отчасти провалилась[203].

Российские власти вскоре осознали, что формальные соглашения с провинциальными властями были единственной возможностью урегулировать земельные споры. Первый официальный контракт, подписанный российскими дипломатами и военным губернатором Мукдена (сейчас Шэньян) в 1910 году, запретил россиянам пересекать Аргунь для выпаса скота и заготовок сена на китайском берегу. Однако китайская администрация позволила заготовку сена на китайской территории до пяти километров вглубь на территориях, которые еще не были «открыты» для китайского заселения. Теоретически казаки, которые хотели воспользоваться этой договоренностью, должны были заранее получить письменное разрешение от китайской колониальной администрации и затем оплатить пошлину за вывозимое сено. После сбора сена казаки были обязаны вернуться на российский берег[204]. Однако договор 1910 года о земле не принес мира на российско-китайский фронтир. Летом следующего года общая атмосфера накалилась после инцидента, когда китайские солдаты открыли огонь в сторону казака, который нарушил их инструкции. Обычным делом к этому времени стали обыски русских, пересекавших границу по суше и воде, проводимые китайскими таможенниками с оружием наперевес[205].

Таким образом, именно русские казаки стали первыми оседлыми людьми, занявшимися фермерством на обоих берегах Аргуни. Представления о земле казаков походили на представления ханьских китайцев-фермеров и основывались на исключительном праве на землю. Подход монголов был совершенно иной – они воздерживались от формального владения. Монгольские пастбища находились в свободном доступе, открытые для общего пользования. Конфликты между монголами и казаками в Хулун-Буире возникали редко. Монголы-скотоводы и российские фермеры использовали сухие пастбища и хорошо орошаемые долины по-разному, поэтому могли сосуществовать в одном и том же регионе, тогда как китайские и российские фермеры оказались в прямой конкуренции. Поэтому земельные конфликты возникли только после того, как китайские власти начали оказывать прямое влияние и проводить политику в соответствии со своим менее общинным представлением об использовании земли.

«НОВАЯ ПОЛИТИКА» ЦИНСКОГО ГОСУДАРСТВА

Однако не фермер, а торговец оказался самым подходящим предвестником китайской колонизации. Торговцы меньше зависели от плодородия почвы и мягкого климата. Торговцы, которые приезжали в монгольские степи с разрешения цинского двора, селились неподалеку от князей или монастырей, таких как Ганьчжурский, предлагая товары, которые сами монголы не производили.

Продукты с мельниц Дальнего Востока, винокурен, чайных компаний и шелковых и хлопковых предприятий продавались в начале ХX века на ярмарке у Ганьчжура. Торговля лошадьми и крупным рогатым скотом, однако, преобладала. Монголы приезжали на ярмарку, чтобы продать скот китайским торговцам, а на полученную выручку они закупались товарами на целый год. Частные компании, российская и китайская армии и другие государственные организации также покупали там скот. Прямо перед Первой мировой войной, в период расцвета ярмарки, до пятнадцати тысяч голов крупного рогатого скота, пятидесяти тысяч овец и две-три тысячи лошадей сменяли там хозяев ежегодно. Животные перегонялись из Ганьчжура на вновь открытые железнодорожные станции Маньчжурию и Хайлар, а затем отправлялись поездом во Владивосток, Читу и Харбин. Ярмарка была основным поставщиком мяса для жителей российского Дальнего Востока, Забайкалья и Северной Маньчжурии. Шерсть, кожа и другое животное сырье также были ключевыми товарами, продаваемыми монголами на ярмарке[206].

В 1912 году примерно полторы тысячи китайцев вели на ярмарке оживленную торговлю из своих юрт и палаток, среди них были представители крупнейших пекинских компаний, торгующие китайским полотном, шелковыми тканями, атласными костюмами, обувью, металлическими изделиями, седлами, табакерками, плиточным чаем и тому подобным. Четыреста российских торговцев в 1913 году – исключительно большое число, ставшее результатом кратковременной независимости Хулун-Буира (1912–1915), которая открыла новые возможности торговли всем российским: топорами, собачьими ошейниками, чайниками, эмалированной посудой, замками, перочинными ножами, восковыми свечами, одеждой, водкой и сибирским пшеном. Экзотические товары из отдаленных регионов, например кораллы, обменивались на монгольских овец, а наездники одержимо скупали украшения из ракушек, популярные среди их жен и дочерей. Бойкая торговля обогатила таких торговцев, как бурят Бадмадап Ирдынеев[207].

[179] С берегов Аргуни // Забайкальская новь. 1911. 1 марта. С. 2. О влиянии на общественную дисциплину и общественное здоровье см.: Urbansky S. Der betrunkene Kosake: Schmuggel im sino- ussischen Grenzland (circa 1860–1930) // Globalisierung imperial und sozialistisch: Russland und die Sowjetunion in der Globalgeschichte 1851–1991 / Ed. M. Aust. Frankfurt a. M.: Campus, 2013. S. 320–322.

[180] Контрабанда на Аргуни // Забайкальская новь. 1908. 25 марта. С. 3 (цитата); Еще о китайцах и пограничной полосе // Харбинский вестник. 1910. 20 нояб. С. 2.

[181] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 2937. Л. 1 – 9 об., цитата на л. 2 об.

[182] Полный текст соглашения о запрете торговли спиртным в пятидесятиверстной зоне: ГААО. Ф. И-53. Д. 1. Оп. 12. Л. 15–16. О запрете алкоголя в России в начале войны см.: Herlihy P. The Alcoholic Empire: Vodka and Politics in Late Imperial Russia. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 64–67; Quested R. K. I. «Matey» Imperialists? P. 291–292.

[183] См.: Таблицы 2.2; ГАЧО. Ф. 78. Оп. 1. Д. 22. Л. 3–4, 69 – 71 об.; Ф. 107. Оп. 1. Д. 125. Л. 386 – 388 об.

[184] ГАЧО. Ф. 78. Оп. 1. Д. 12. Л. 59–60, цитата на л. 60; Широкогорова Е. Н. Северо-Западная Маньчжурия. Владивосток: Тип. Обл. зем. управы, 1919. С. 5–6. В 1913 году под давлением Санкт-Петербурга монгольские руководители запретили продажу спиртного на правом берегу Аргуни. В 1914 году они разрешили российским таможенным властям следить за исполнением этого запрета и, совместно с монгольскими чиновниками, конфисковывать контрабанду: Urbansky S. Der betrunkene Kosake. P. 316–319; Quested R. K. I. «Matey» Imperialists? P. 292–293. См. также: Сорокина Т. Н. «Взаимное соглашение о спирте и опиуме»: опыт совместной борьбы России и Китая с контрабандой в начале XX в. // Миграции и диаспоры в социокультурном, политическом и экономическом пространстве Сибири: Рубежи XIX – XX и XX – XXI веков / Ред. В. И. Дятлов. Иркутск: Оттиск, 2010. С. 242–251.

[185] В 1880-х годах «Желтугинская республика», расположенная в самой северной части Хэйлунцзяна, привлекла несколько сотен россиян. О ее истории и мифологизации, последовавшей за ее ликвидацией, см.: Gamsa M. California on the Amur, or the «Zheltuga Republic» in Manchuria (1883–1886) // Slavonic and East European Review. 2003. Vol. 81. № 2. P. 236–266; Торгашев В. Золото в Маньчжурии // Вестник Маньчжурии. 1927. № 8. С. 47–52; Zatsepine V. Beyond the Amur. P. 62–67.

[186] Торгашев В. Золото в Маньчжурии. С. 47–52; Кормазов В. А. Золотопромышленность в Хейлунцзянской провинции // Вестник Маньчжурии. 1927. № 3. С. 41–44; Обзор Забайкальской области за 1910 год. С. 63–70; Перечень золотопромышленных районов Сибири и описание приисковых дорог / Комиссия для собрания и разработки сведении о сибирской золотопромышленности и для составления программы исследования золотоносных районов. СПб.: Тип. Л. Смольянинова, 1901. С. 140–148.

[187] Для сравнения: 4686 человек в 1897 году и 7710 в 1901 году. Обзор Забайкальской области за 1910 год. С. 69–70. В 1917 году 79 % тружеников забайкальских золотых приисков прибыли из Китая: Лежнин П. Д. Дальний Восток (богатства Приамурья и Забайкалья). Чита: Тип. Забайкальского объед. союза Копер, 1922. С. 29. По экономическим причинам русские владельцы золотых приисков были сильно заинтересованы в найме китайских мигрантов: Siegelbaum L. H. Another «Yellow Peril»: Chinese Migrants in the Russian Far East and the Russian Reaction before 1917 // Modern Asian Studies. 1978. Vol. 12. № 2. P. 324–327.

[188] Например: Гарин Н. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову: карандашом с натуры. СПб.: б. и., 1904. С. 25–29; К вопросу о желтом труде в Забайкалье // Забайкальское обозрение. 1916. 25 янв. С. 3, 8 фев. С. 2–3.

[189] Кормазов В. А. Золотопромышленность в Хейлунцзянской провинции. С. 46; ГАЧО. Ф. 334. Оп. 1. Д. 68. Л. 19 – 21 об., 84, 85 – 85 об.; Попенко А. Опыт борьбы с контрабандой на Дальнем Востоке России (1884 – конец 20-х гг. XX в.). Дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2008. С. 114.

[190] ГАЧО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 125. Л. 365.

[191] Фунт и золотник – российские устаревшие единицы измерения товаров. Один фунт равен 409,5 грамма, а один золотник – 4,26 грамма.

[192] ГАЧО. Ф. 13. Оп. 2. Д. 55. Л. 2 – 2 об., 31–37. Пассажиры железной дороги, пойманные на контрабанде золота из России в Китай, прятали его достаточно изобретательно. См. также: ГАЧО. Ф. 78. Оп. 2. Д. 75. Л. 7, 14, 20 – 20 об., 22, 25, 28, 30, 38, 49 – 49 об., 89 – 89 об.; Оп. 3. Д. 77. Л. 2, 12–13, 15, 18–19, 21–22, 24–25, 137, 139, 173, 180 – 180 об., 185–186, 196, 222, 235, 241.

[193] ГАЧО. Ф. 13. Оп. 2. Д. 56. Л. 142 – 142 об., 144; Забайкальская таможня. С. 105–108.

[194] Казаки из Абагайтуя, например, рубили лес на китайском берегу Аргуни: РГИА ДВ. Ф. 704. Оп. 1. Д. 558. Л. 1–3, 7 – 8 об. О климате, почве, флоре и фауне, а также о российской сельскохозяйственной экономике в этом регионе см.: Жернаков В. Н. Трехречье. Неопубликованная монография. Оклэнд, Калифорния: б. д. С. 6–15 (любезно предоставлена Ольгой Бакич, Торонто).

[195] Райский Д. Сношения забайкальских крестьян и казаков с Монголией и Маньчжурией // Русский вестник. Кн. 46. № 274. С. 586–591; Баранов А. Барга. Харбин: Типолит. Заамурск. окр. отд. корпуса погран. стражи, 1912. С. 50–51; Giller A. Opisanie Zabajkalkskiej krainy. P. 7.

[196] В целом о российских колониальных планах в Маньчжурии см.: Wolff D. To the Harbin Station. P. 79–90, 109–114.

[197] Райский Д. Сношения забайкальских крестьян и казаков. С. 591–592.

[198] Райский Д. Сношения забайкальских крестьян и казаков. С. 593–594; ГАРФ. Ф. 543. Оп. 1. Д. 185. Л. 1–24, особенно 15 об. – 20.

[199] РГИА. Ф. 560. Оп. 28. Д. 164. Л. 102–107, особенно 102 об.

[200] РГИА. Ф. 560. Оп. 28. Д. 867. Л. 89–147, цитата на л. 120 об. и 122 об.

[201] РГИА. Ф. 560. Оп. 28. Д. 1083. Л. 2 – 2 об., 6–7, 21 – 24 об. Переписка губернатора провинции Хэйлунцзян и забайкальского военного губернатора показывает, что китайские провинциальные власти негативно относились к этой практике. См.: ГАИО. Ф. 25. Оп. 11. Д. 16. Л. 92–93.

[202] РГИА. Ф. 560. Оп. 28. Д. 1083. Л. 24 об. – 26; ГАИО. Ф. 25. Оп. 11. Д. 16. Л. 90–91.

[203] РГИА. Ф. 560. Оп. 28. Д. 1083. Л. 26–29. О русских постоялых дворах вдоль тракта Стуроцурухайтуй-Хайлар см.: Кондратьев В. Н. Современный Китай. Благовещенск: В. М. Бутряков и сын, 1908. С. 37–38.

[204] Давидов Д. А. Колонизация Маньчжурии и С.-В. Монголии (области Тао-Нань-Фу). Владивосток: Восточный институт, 1911. С. 72–76. Уже к лету 1908 года русские дипломаты в Хайларе и фудутун Хулун-Буира договорились о правилах использования земли на китайском берегу Аргуни россиянами. Формулировка договоров 1908 и 1910 годов почти идентична: ГАИО. Ф. 25. Оп. 11. Д. 16. Л. 115–124; Song X. Hulunbei’er bian wu diaocha baogao shu // Qingdai Minguo diaocha baogao congkan. 1909 / Ed. Guojia tushuguan gujiguan. Beijing: Beijing yanshan chubanshe, 2007. Vol. 8. P. 79–92; Xu Sh. Dongsansheng zhenglüe. 1911. Changchun: Jilin wenshi chubanshe, 1989. P. 372–375.

[205] ГАЧО. Ф. 13. Оп. 2. Д. 29. Л. 128 – 128 об., 137.

[206] См. также: Теслер Э. Л. Ганьчжурская ярмарка 1933 года // Вестник Маньчжурии. 1933. № 18–19. С. 82–83; Смольников П. Н. Монгольская ярмарка в Ганьчжуре в 1912 году. Харбин: Тип. КВЖД, 1913. С. 3–4; Китайская восточная железная дорога. Северная Маньчжурия и Китайская восточная железная дорога. С. 287–289.

[207] Смольников П. Н. Монгольская ярмарка в Ганьчжуре в 1912 году. С. 4–19 в разных местах.