Несмотря на фасад равноправия всех национальностей, общественное управление в городе гарантировало превосходство русских. Неудивительно, что генерал-лейтенант Михаил Емельянович Афанасьев, заместитель управляющего КВЖД по общим делам, восхвалял превосходство выборной системы, так как «при известной сплоченности и внимательном отношении к выборам русского населения, партия китайцев никакого значения на исход выборов иметь не может»[346].
Однако система играла на руку российского правительства только тогда, когда каждый русский член совета придерживался линии КВЖД. Иначе обстояло дело в поселке Маньчжурия. Управление здесь привлекало эгоцентричных хвастунов, часто с криминальным прошлым, которые использовали власть с целью обогащения. Шумный и недобросовестный Аркадий Николаевич Никитин сменил уравновешенного Сергея Павловича Голикова на должности председателя поселкового совета в 1910 году. Оскорбления и драки не были редкостью на заседаниях совета во время его правления. Жители поселка Маньчжурия неоднократно требовали реформирования Общего собрания, чтобы положить конец клиентелизму, кумовству и власти популистских крикунов[347].
Предложение о реформах получило поддержку с неожиданной стороны – со стороны китайского электората. Несмотря на взятие монголами Хулун-Буира и падение китайского гарнизона в соседнем Лубине в начале 1912 года, китайцы, некоторые уже без бянь-фы (традиционной мужской косы), одетые и обутые на западный манер, возникли на маньчжурской политической сцене. Они были полны решимости утвердить политическое влияние в экстратерриториальном поселении. Однако методы их политического представительства и участия часто были сомнительны. Василий Иванович Аблов – русский член собрания – в июле 1912 года подверг критике то, как китайцы выбирали своих представителей в собрание. Служащие местных компаний появлялись на собрании от имени их владельцев, представляя, таким образом, не себя, а отсутствующих членов собрания[348].
Голоса таких делегатов были решающими на выборах в поселковый совет. Никитин с помощью китайских членов совета остался его председателем в июле 1912 года[349]. Российская пресса негодовала: «…русское население давно перестало быть хозяевами поселка, и на деле управляется он китайцами во главе с председателем поселкового совета Никитиным. Который, сплотив всю китайскую массу, раз и навсегда заручился их голосами… Конечно, китайцы, будучи практичным народом, предоставили голоса свои г. Никитину не даром; начали они с того, что платили чуть ли не половинного размера налога, а кончили тем, что стали фактически хозяевами поселка»[350]. После ожесточенных протестов противников Никитина на 9 октября 1912 года были назначены перевыборы. Никитин снова победил и был утвержден на должности председателя совета[351].
Во время очередных выборов в совет в январе 1916 года, происходивших в разгар Первой мировой войны и всего за год до отречения от престола Николая II, ни один из китайских избирателей, поддержавших Никитина, не участвовал в заседании. Председатель совета снова боролся за переизбрание, но дни его были сочтены. Более двухсот участников в один голос кричали: «Долой Никитина!» Обозленные жители пос. Маньчжурия телеграфировали в администрацию железной дороги в Харбин, требуя его снятия[352]. Они добились успеха, и в феврале 1919 года, в результате последних выборов в этот исполнительный орган под контролем КВЖД, подавляющее большинство снова оказались в руках русских. Путь от декоративной до подлинной демократии оставался еще долгим[353].
На первый взгляд, россияне в поселке Маньчжурия находились в привилегированном положении, так как считалось, что они доминируют в местных органах власти. Однако после поражения России в Русско-японской войне в 1905 году иностранные резиденты пользовались привилегиями экстерриториальности так же, как и в других китайских договорных портах. После войны Китай для удовлетворения требований Японии открыл станцию Маньчжурия и другие маньчжурские города для иностранной торговли. Таким образом, иностранцы, которых Россия прежде стремилась исключить, оказались сейчас у самой ее границы[354].
Когда маньчжурское общественное управление потребовало обложить налогами все предприятия, включая иностранные, появившиеся в результате открытия торговли на станции, напряжение усилилось. Маньчжурия, благодаря своему небольшому размеру и географической близости к России, была для русских своеобразным полигоном, где испытывались меры, которые затем внедрялись в Харбине и других железнодорожных поселениях зоны отчуждения. Дополнительные налоговые поступления были бы несущественны. Однако российские власти проявили решительность в стремлении начать сбор налогов с иностранных компаний, потому что были обеспокоены растущим нежеланием платить налоги среди русских и китайцев. Другой, менее очевидной причиной было стремление снизить чрезмерное потребление спиртного среди русских солдат на аргунском фронтире. Под этим предлогом были введены очевидные санкции против алкогольных магазинов, принадлежащих французам и немцам. Консул США в Харбине Роджер Грин посчитал эти действия абсурдными. Никто, рассуждал он, не мог поверить, что законно существующие магазины – настоящие виновники проблемы алкоголизма: «Маньчжурия – известный центр масштабной контрабандной торговли спиртными напитками, и… для солдат не составит труда получить весь алкоголь, за который они только могут заплатить, из других источников»[355].
Начиная с 1910 года поселковый совет Маньчжурии использовал все возможные способы увеличения налогообложения нерусских жителей и иностранных предприятий поселка. Они должны были оплачивать налоги так же, как российские и китайские подданные. Российские чиновники утверждали, что налоги идут на благоустройство поселка, обеспечение его инфраструктурой, улучшение санитарных условий, на полицию, бесплатное образование и другие блага для всех жителей, независимо от их происхождения[356].
Иностранные торговцы, однако, отказались платить свою долю, и российские власти перешли к крайним мерам. 17 июня 1911 года нанятые незадолго до этого стражи порядка были расставлены перед всеми предприятиями, которыми владели иностранцы. Полиция была проинструктирована не пропускать посетителей, пока те не предъявят иностранные паспорта. Те, кто пытался войти в магазины в обход, «были грубо вытолкнуты и предупреждены о возможном аресте». Эти меры коснулись двенадцати турецко-армянских, трех греческих и одного австрийского предпринимателей – в основном торговцев спиртным, продуктами и выпечкой. Позже распространились сообщения, призывающие к бойкоту всех иностранных магазинов[357]. Российские сторонники запрета скрывались за псевдодемократическим фасадом общественного управления, объясняя через прессу, что «торговлю воспретили не русские, а поселковое самоуправление, избранное русскими, китайцами, японцами, американцами и т. д.». Заместитель председателя поселкового совета Яков Федорович Шардаков выломал вывеску и закрыл магазин турецкого бакалейщика, арендовавшего помещение в его доме[358].
Готовые защищать экстерриториальные торговые привилегии немецкие и французские дипломаты решительно протестовали против препятствий, учиняемых их гражданам и другим иностранным торговцам, находящимся под их защитой, и вмешивались в процесс поиска решения проблемы. Китайцы, однако, заняли в конфликте пассивную позицию. Ситуация смягчилась только после того, как Франц Кун – немецкий вице-консул в Харбине – сам прибыл на станцию для посредничества в переговорах между поселковым советом, железнодорожной администрацией и иностранными торговцами[359]. 4 августа 1911 года, через семь недель после объявления бойкота, полицейские караулы, расставленные перед магазинами, которые принадлежали уклонявшимся от налогов иностранцам, были наконец сняты. Затем Россия пошла на некоторые уступки, а владельцы магазинов начали платить налоги в том же размере, что и русские[360].
Вплоть до революции в России ст. Маньчжурия была особым местом на границе России и Китая. Расположенный на китайской территории, но находящийся внутри экстерриториальной зоны железной дороги, поселок фактически пребывал под российским контролем. Власть России, однако, была ограничена, часто не воспринималась всерьез. Иностранцы, пользуясь статусом поселения как договорного порта, получили здесь привилегии экстерриториальности, которые ими рьяно отстаивались. Китайское присутствие до 1912 года воплощала таможня, а также военный гарнизон в близлежащем Лубине. Маньчжурия была истинно международным поселением, находящимся между империями. Границы между различными этническими группами в поселке не всегда были прочерчены ясно. Некоторые россияне объединялись с китайцами в поселковом совете, другие же – усложняли жизнь своих соотечественников, терроризируя их.
ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА: МАНЬЧЖУРИЯ ВО ВРЕМЯ РЕВОЛЮЦИИ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
После Февральской и Октябрьской революций 1917 года различные группы боролись за власть в Сибири, на Дальнем Востоке, российской концессии в Маньчжурии, а также в степях и деревнях Приаргунья. Попытка большевиков захватить власть вскоре была пресечена забайкальским казаком Григорием Михайлович Семеновым. Недавно созданный им монголо-бурятский полк очистил от коммунистических сил поселения вдоль железной дороги на восток от Читы и на запад от Большого Хингана. 1 января 1918 года его войска обезоружили российский гарнизон на ст. Маньчжурия. После взятия контроля над пограничным поселком Семенов приступил к разгрому поселкового совета, который, по его мнению, «носил явную социалистическую окраску». Его приспешники ворвались в клуб железнодорожников, где собралось несколько сотен делегатов общего собрания и наблюдателей. Там Семенов лично унизил членов собрания – коммунистов, обратившись к ним: «…дураки и ослы, примкнувшие к большевикам по глупости и неспособности разобраться в сущности большевизма»[361].
Несмотря на довольно уверенное наступление Семенова на российско-китайскую границу, «Особый маньчжурский отряд», как назывались его войска в это время, потерпел поражение от большевиков весной 1918 года и отступил на восток. В августе 1918 года Семенову, однако, удалось вернуть Забайкалье. Там, при поддержке японской экспедиционной армии атаман забайкальских казаков закрепился на окраине Российской империи и установил режим террора, продлившийся два года[362]. Отряд Семенова воплотил в себе сложные отношения центральной власти и казаков, которые иногда проявляли независимость от центра. Следуя за Семеновым, казаки, преданные царской власти, не могли перейти на сторону большевиков, не нарушив собственный военный кодекс. Отряд также олицетворял этническое смешение, характерное для аргунского фронтира, – войска Семенова включали бурят, монголов и даже евреев.
Однако существует еще одно имя, связанное с поселком Маньчжурия и Аргунским бассейном в годы Гражданской войны. В 1918 году Семенов поручил барону Роману фон Унгерн-Штернбергу командование железнодорожной станцией Даурия. Потомок знатной семьи балтийских немцев в конечном счете разошелся с Семеновым и возглавил добровольную Азиатскую конную дивизию – разношерстную группу, включавшую татар, бурят, русских, китайцев, монголов и других наемников. В поисках припасов его войска часто грабили поезда, проходившие через Даурию. После того как в 1920 году Унгерн был вытеснен частями Красной армии и забайкальскими партизанами во Внешнюю Монголию, он, пользуясь антикитайскими настроениями монголов Халхи, начал призывать их возродить Великую монгольскую империю. Летом 1921 года слухи о том, что войска Унгерна двинутся из Монголии в сторону железнодорожной зоны, снова создали панику, в особенности среди еврейских и китайских торговцев ст. Маньчжурия. К счастью для них, в середине августа Унгерна схватили у российско-монгольской границы и казнили[363].
Русская революция 1917 года и Гражданская война 1918–1921 годов свели на нет все попытки установления пограничного контроля. Нестабильные властные отношения, недостатки законодательства, хождение нескольких валют и различные сети обменов означали, что товары и люди пересекали российско-китайскую границу совершенно бесконтрольно. Репутация таможенников была замарана еще до Первой мировой войны[364]. Казаки во многих пограничных деревнях открыто выступали против российских таможенников и налоговых инспекторов. «Раз нет царя – нет и таможни» – стало девизом тех дней. Жители требовали, чтобы таможенники покинули свои посты. Если они сопротивлялись, люди оскорбляли их и некоторых выгоняли. Время от времени офицеры таможни даже обстреливались контрабандистами[365].
Даже на крупных переездах, таких как станция Маньчжурия, авторитет таможенников сошел на нет сразу, как только стало известно о Февральской революции 1917 года. В октябре 1917 года солдаты отказывались предоставлять свой багаж для инспекции, а местные казаки переодевались в солдатскую форму, чтобы пересечь границу незамеченными[366]. В годы Гражданской войны Унгерн и Семенов пользовались безвластием между Читой и китайской границей и пресекали любую возможность пересмотра тарифов. Железнодорожная станция Маньчжурия к этому времени была запружена спекулянтами так, что многие обычные пассажиры испытывали сложности в приобретении билетов[367]. Когда солдаты, казаки и различные авантюристы объединились против таможенных властей и железнодорожное сообщение погрузилось в хаос, стало очевидно, что империя и ее все еще неполноценный пограничный контроль оказались на грани разрушения.
Станция Маньчжурия во время Русской революции и Гражданской войны стала перевалочным пунктом для десятков тысяч беженцев и ссыльных из Российской империи. Фактически только благодаря железной дороге подобная массовая эмиграция в Китай оказалась возможна. Для большинства эмигрантов ст. Маньчжурия была всего лишь остановкой на пути в Харбин, Шанхай и другие места[368]. Однако оставить позади революционную Россию не означало оказаться в безопасности – люди Семенова действовали на обеих сторонах границы; они охотились за политическими врагами и искали источники обогащения.
Ил. 11. Американский красный крест раздает еду беженцам в Маньчжурии, 1 сентября 1918 года. После Русской революции для десятков тысяч беженцев из Российской империи Маньчжурия стала основным пропускным пунктом в Китай (Библиотека Конгресса; LOT 2444)
Опасаясь ареста сторонниками правительства адмирала Александра Васильевича Колчака в Омске, русский социалист и этнограф Моисей Ааронович Кроль достиг границы в ноябре 1918 года. Кроль пережил полчаса ужаса на ст. Маньчжурия в безнадежно забитом вагоне третьего класса: «…совершенно неожиданно для пассажиров, офицер из отряда Семенова стал обходить вагоны и проверять паспорта едущих. Пришел он и в наш вагон и, просматривая документы, забрал с собой некоторые из них, в том числе и мои. Тут уснувшая было моя тревога снова меня охватила с особой силой. „Не ищут ли меня по телеграфному требованию из Иркутска?“ – Спрашивал я себя… Но вот является офицер и вручает мне весьма вежливо мой документ. С души моей сразу спадает мучительная тяжесть, и я себя ругаю за излишнюю нервозность и беспричинный страх»[369]. Летом 1920 года, однако, ситуация на границе изменилась. Началась охота на охотников. Казак Василий Георгиевич Казаков свидетельствовал о поспешном бегстве белых к границе: «Станция Маньчжурия забита до отказа составами и воинскими и беженскими эшелонами. Вагоны превратились в жалкие жилища многих тысяч людей, предоставленных самим себе. Целый город домов на колесах, из которых день и ночь несутся то песни, то взвизгивания гармошек, то плач детей и женщин, то крики пьяных, то стон больных…»[370] Когда осенью того же года Ляля Андреевна Шарова пересекла границу, забайкальская сторона уже находилась под контролем большевиков. Они определили международную зону в открытой степи на российской тогда территории, но среди отступающих белых по-прежнему царил страх.
Поезд остановился, но станции там не было. Двери вагонов были заперты. Солдаты кричали, что пассажиров выпускают по одному из каждого вагона по очереди. Когда наступил мой черед, я спустилась. Русский инспектор посмотрел на мой пропуск и воскликнул: «Какой дурак выдал вам этот пропуск? Вы будете арестованы в Маньчжурии…» Он сказал, что документ не подходит и посоветовал мне сойти до приезда в Маньчжурию, чтобы избежать проверки. Я сказала, что последую его совету. У меня не было намерения выпрыгивать из поезда. В Маньчжурии я буду на собственной железной дороге. Мне не пришло в голову, что железная дорога больше не была нашей[371].
Шаровой повезло, на ст. Маньчжурии эмиграционный офицер, проверявший ее документы со стороны Китая, знал ее родственника, работавшего на КВЖД. Ей разрешили проследовать дальше.
Многие тогда переживали лишения и невзгоды, солдаты, как и обычные воры, брали все, что представляло хоть какую-то ценность. Мемуары и воспоминания свидетельствуют об одном – во время войны пограничного контроля как такового не существовало. Исход беженцев из советской России продолжился в начале 1920-х годов, влияя на повседневную жизнь на ст. Маньчжурия. Большинство эмигрантов продолжали свой путь без лишних остановок, но некоторые задерживались в городе. Население достигло 24 990 человек в 1921 году[372]. Даже став основным пунктом въезда в Китай для тысяч эмигрантов, пограничный город очень медленно приспосабливался к новым условиям. Беженцев размещали в палатках на окраинах города или в лачугах в деревне севернее от реки Куладжей как минимум до осени 1921 года. В декабре 1921 года поселковый совет наконец открыл для беженцев бесплатную гостиницу и столовую и при поддержке местных филантропов предложил их детям образование на выгодных условиях[373].
Несмотря на эти улучшения, в начале 1920-х годов жизнь в пос. Маньчжурия оставалась тяжелой как для беженцев, так и для местных жителей. Сельское хозяйство в регионе было неразвито, люди зависели от поставок продовольствия из других мест, а грузовые перевозки по железной дороге постоянно прерывались, поезда задерживались на недели и даже месяцы[374]. Иногда ограничивался даже доступ к информации. Китайская почта на станции задерживала письма из советской России, вынуждая тысячи эмигрантов напрасно ждать вестей из дома[375].
Дух фронтира привлекал людей как из разных уголков Китайской и Российской империй, так и со всех частей света. Поселок Маньчжурия предлагал новые зоны контакта для коренного населения, рабочих мигрантов, таможенных офицеров, торговцев и авантюристов. Зачастую эти контакты происходили по экономическим, но иногда и политическим причинам, и часто границы, установленные государством, не служили этому помехой. Несмотря на мультикультурный фасад, разные этнические сообщества оставались во многих отношениях разделены. Разделенные железнодорожными путями китайские и забайкальские районы долгое время сохраняли самобытность. Контакты между подданными Китая и России часто ограничивались железнодорожным вокзалом, базаром, ресторанами, игорными домами и другими общественными городскими пространствами.
Политически русские сначала доминировали на ст. Маньчжурия. Несмотря на создание псевдодемократических органов, российское государство обладало косвенной властью в поселении вплоть до Гражданской войны. Поселковый совет был основным органом власти. Однако совет не всегда действовал чисто как инструмент российского влияния. Члены совета часто преследовали собственные интересы, которые никак не отражали интересы правительства в Санкт-Петербурге. Гибридный статус поселения наделял его жителей дополнительными возможностями, но и обременял их; в этих условиях политическая идентичность часто служила инструментом решения сугубо местных или личных проблем. Политическая ситуация усложнилась после рокового 1917 года. Ст. Маньчжурия для тысяч русских эмигрантов стала первым пристанищем на пути от наступающих большевиков. Вскоре российские коммунисты и приверженцы старого режима начали борьбу за власть в самом поселении. Последние начали сотрудничать с новыми хозяевами – китайцами, к которым перешла здесь полная власть.
Старожилы земель вокруг поселения придерживались представлений о границах, которые противоречили государственным. Традиционные межграничные экономические и социальные сети оставались еще практически нетронутыми, и пастбища были свободными и доступными для общего пользования. Однако оседлая идея землепользования, основанная на представлениях об исключительном праве на собственность, начала распространяться и оказалась несовместима с традиционными кочевыми представлениями. Наиболее заметные столкновения по этому вопросу были спровоцированы китайскими и российскими земельными реформами, которые противопоставили представления о месте имперских бюрократов и автохтонных жителей пограничья. Кочевые и полукочевые народы отказывались принимать новую политическую географию и предпочли вести традиционный образ жизни так долго, как это было возможно.
Какое-то время буряты Забайкалья находились под влиянием славян. Однако земельная реформа и отмена прав автономии бурят заставила многих представителей меньшинств фронтира бежать в соседнюю китайскую степь, что глубже дестабилизировало ситуацию. Гражданская война в России еще сильнее нарушила жизнь селян на границе. Казаки и буряты служили в войсках Семенова и Унгерна, однако даже эти глубокие изменения не привели к формированию единого сепаратистского фронта. Самым распространенным ответом автохтонных жителей фронтира на экономические, политические и религиозные притеснения в Забайкалье было не восстание, а эмиграция.
Период междуцарствия на китайских фронтирных территориях был, возможно, политически даже сложнее – там столкнулись китайские притязания, российские амбиции и монгольские надежды. Причины сепаратизма монголов были многослойны – от социально-экономических до политических, от личных до стремления восстановить былую имперскую славу. Царская власть, в отличие от Китая, относилась к местным жителям как к возможным союзникам в деле расширения сферы интересов за государственной границей. Русские и монголы часто не соглашались по вопросам политики, но объединялись в сопротивлении китайскому государству. Восстания в Хулун-Буире периодически вспыхивали в конце 1920-х и начале 1930-х годов. Однако только благодаря поддержке извне повстанцы достигли определенного успеха, что и является, возможно, наиболее очевидным признаком того, что коренные народы отступали.
[346] Китайское торговое общество, например, имело право назначить двух кандидатов в поселковый совет Маньчжурии. Только однажды в 1908 году китайцы воспользовались этим правом, а после этого кандидаты больше не назначались. Кроме того, иностранные жители не могли иметь представителей в Общем собрании, что объяснялось тем, что иностранцы отказывались платить налоги, а только налогоплательщики могли быть избраны: РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1030. Л. 48 – 49 об., цитата на л. 49. Только в 1914 году иностранцы получили равные с русскими права в собрании: Сборник документов, относящихся к Китайской Восточной железной дороге. C. 168–171.
[347] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1029. Л. 6–14; Кларк И. С. Адрес-календарь и торгово-промышленный указатель Дальнего Востока, и спутник по Сибири, Маньчжурии, Амуру и Уссурийскому краю. Иркутск: Паровая типолит. П. Макушина и В. Посохина, 1910. С. 181.
[348] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1030. Л. 153 – 153 об.; Жизнь пос. Маньчжурия // Думы Забайкалья. 1912. 15 фев. С. 3.
[349] Жизнь пос. Маньчжурия // Думы Забайкалья. 1912. 27 июля. С. 2.
[350] Жизнь пос. Маньчжурия // Думы Забайкалья. 1912. 28 июля. С. 2–3.
[351] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1030. Л. 153 – 153 об., 176–177.
[352] Выборы уполномоченных // Забайкальская новь. 1916. 4 фев. С. 3.
[353] Доклад Городского Совета. С. 4–5.
[354] Китайско-японский договор, подписанный в Пекине в 1905 году, объявил открытие ст. Маньчжурия для иностранной торговли: Описание населенных пунктов, рек, гор и прочих географических названий Маньчжурии и Вн. Монголии (пер. с японского). Б. м.: б. и., б. д. Ч. 1. С. 194–196; Brunero D. Britain’s Imperial Cornerstone in China: The Chinese Maritime Customs Service, 1854–1949. London: Routledge, 2006. P. 12–13, таблица.
[355] NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 10. Р. 153–155; NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 12. Р. 506–513, цитата на р. 510. PAAA. Peking II. 1024. P. 181 – 183 v; РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1026. Л. 156 – 156 об.
[356] К инциденту с иностранцами // Забайкальская новь. 1911. 29 июня. С. 3.
[357] NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 6. Р. 250–259, здесь р. 250–252, цитата на р. 251; PAAA. Peking II. 1024. P. 120 – 121 v, 178–179.
[358] К инциденту с иностранцами // Забайкальская новь. 1911. 29 июня. С. 3 (цитата); PAAA. Peking II. 1024. P. 145–147.
[359] PAAA. Peking II. 1024. P. 120–121, 161 – 161 v, 166–168, 202 – 207 v, 209–210.
[360] NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 6. Р. 402–409, здесь р. 402–403; PAAA. Peking II. 1024. P. 209–210.
[361] Семенов А. О себе: воспоминания, мысли и выводы. Харбин: Заря, 1938. С. 63–73, цитата на с. 71, 72.
[362] Военная мощь Семенова пошла на убыль летом 1920 года, когда японцы начали покидать Сибирь. Большевистские войска, воспользовавшись ослаблением его позиции, заставили армию Семенова отступить в Приморский край. С восточных окраин разваливающейся империи Семенов наконец бежал в Китай в сентябре 1921 года. См. довольно субъективное описание этих событий самим Семеновым: Семенов А. О себе. С. 92–99, 110–117; Сергеев В. Л. Очерки по истории белого движения на Дальнем Востоке. Харбин: Бюро по делам рос. эмигрантов в Маньчжурской империи, 1937. С. 33–57; Серебренников И. И. Великий отход: Рассеяние по Азии белых русских армий. 1919–1923. Харбин: Изд-во М. В. Зайцева, 1936. С. 45–54.
[363] Sunderland W. The Baron’s Cloak: A History of the Russian Empire in War and Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014. P. 151–163 особенно. Серебренников И. И. Великий отход: Рассеяние по Азии белых русских армий. 1919–1923. Харбин: Изд-во М. В. Зайцева, 1936. С. 91–102 – в разных местах. Он предлагает несколько искаженный нарратив жертвенности. Об опасениях торговцев Маньчжурии см.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 111. Л. 70 об.
[364] Уже в 1907 году казаки выступали против таможенного контроля в низовьях Аргуни: ГАИО. Ф. 25. Оп. 11. Д. 16. Л. 43–45, здесь л. 44 об. Общественность возмущалась поведением таможенников абагайтуйского поста, обвиняя их в продажности и произволе. См., например, письмо редактору: Абагайтуевский таможенный пост // Забайкальская новь. 1914. 17 янв. С. 3.
[365] ГАЧО. Ф. 334. Оп. 1. Д. 68. Л. 4 – 5 об., 13–14, цитата на л. 4.
[366] РГВИА. Ф. 1553. Оп. 2. Д. 26. Л. 37 – 37 об., 39 – 40 об.
[367] См. автобиографические записи Семенова: Семенов А. О себе. С. 63–126 в разных местах. См. также: По востоку. Дорожные впечатления // Забайкальская новь. 1918. 1 дек. С. 3; Маньчжурия. В пограничном городе // Забайкальская новь. 1919. 31 янв. С. 3.
[368] Об истории эмиграции в Китай и в особенности в Харбин см., например: Аблажей Н. Н. С востока на восток: российская эмиграция в Китае. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2007; Аблова Н. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае; Bakich O. Charbin: «Rußland jenseits der Grenzen» in Fernost // Der große Exodus: Die russische Emigration und ihre Zentren, 1917 bis 1941 / Ed. K. Schlögel. Munich: C. H. Beck, 1994. S. 304–328; Lahusen T. A Place Called Harbin: Reflections on a Centennial // China Quarterly. 1998. Vol. 154. P. 400–410; Ristaino M. R. Shanghai: Russische Flüchtlinge im «gelben Babylon» // Der große Exodus: Die russische Emigration und ihre Zentren, 1917 bis 1941 / Ed. K. Schlögel. Munich: C. H. Beck, 1994. S. 329–345; Русский Харбин / Сост. Е. П. Таскина. М.: Изд-во Московского университета «ЧеРо», 1998; Shi F., Liu Sh., Gao L. Ha’erbin E qiao shi. Harbin: Heilongjiang renmin chubanshe, 2003.
[369] Кроль М. Страницы моей жизни. 1944. М.: Мосты культуры, 2008. С. 524.
[370] Казаков В. Г. Немые свидетели. Шанхай: б. и., 1938. С. 34.
[371] Bancroft. Sharov. Part 2. Р. 285–287, цитата – p. 286.
[372] В 1925 году численность населения ст. Маньчжурия вновь снизилась примерно до двенадцати тысяч человек: Китайская восточная железная дорога. Северная Маньчжурия и Китайская восточная железная дорога. Приложение № 5; Кормазов В. А. Барга. С. 90.
[373] О квартирах в Маньчжурии // Маньчжурия. 1921. 4 окт. С. 3; Открытие бесплатной столовой // Маньчжурия. 1921. 13 дек. С. 3; Письмо в редакцию // Наш путь. 1922. 19 июля. С. 3.
[374] Например, в период между осенью 1920 года и весной 1921 года пограничный город обеспечивался только по воде и грунтовым дорогам: Китайская восточная железная дорога. Северная Маньчжурия и Китайская восточная железная дорога. С. 603.
[375] ГАХК. Ф. Р-18. Оп. 3. Д. 6. Л. 35–37.