За степным фронтиром. История российско-китайской границы: читать начало книги онлайн

Таким образом, Россия неохотно вмешивалась в происходившее во Внутренней Монголии, опасаясь реакции Японии, однако стремилась включиться в события в Хулун-Буире. Восстанавливая независимость, монголы при поддержке российских военных смогли взять под свой контроль степь между Аргунью и Большим Хинганским хребтом. Однако будущее кочевников, все еще проживающих в регионе, было неопределенным.

ЗАВИСИМАЯ НЕЗАВИСИМОСТЬ: ХУЛУН-БУИР С 1912 ПО 1915 ГОД

После того как монголы объявили независимость и изгнали китайских чиновников и военных, статус Хулун-Буира стал предметом жарких споров российских политиков и комментаторов. В своей речи перед Думой 13 апреля 1912 года, через три месяца после объявления независимости Хулун-Буира, Сергей Дмитриевич Сазонов, министр иностранных дел Российской империи, выступил против аннексии этих земель, потому что эта территория не представляла значительной военной опасности для империи: «Я не усматриваю причин, в силу коих нужно было бы признать, что присоединение Северной Монголии было бы для нас полезным. Наши интересы требуют лишь, чтобы в пограничной с нами Монголии не утвердилось сильное в военном отношении государство. Благодаря соседству монголов, наша граница Сибири лучше охранена, чем если бы мы настроили на ней крепостей и расположили в ней сильные гарнизоны». Сазонов указал на различия между Внутренней и Внешней Монголией и предупредил, что попытки их объединить вряд ли привели бы к политическому успеху. Он был скептически настроен даже в отношении национальной независимости Внешней Монголии. Роль России он видел в посредничестве между Китаем и Монголией, подчеркивая, что Россия должна принять участие в любых переговорах, способных привести к соглашению между сторонами. Он назвал три важнейших условия, на которых должны базироваться отношения Китая и Внешней Монголии. Первое – отказ от введения во Внешнюю Монголию китайской администрации. Второе – в регионе не должны размещаться китайские войска. И третье условие – отказ от колонизации этой территории китайцами[316].

Российский министр иностранных дел отметил, что восстановление китайской власти в Хулун-Буире будет принято Россией, если на этой территории будет гарантировано местное самоуправление и будут признаваться российские экономические интересы[317]. Поселения Маньчжурия и Хайлар оказались под пристальным наблюдением со стороны международного сообщества, которое опасалось полной аннексии этих территорий. В то же время охраняемая российская железнодорожная концессия здесь в достаточной мере обеспечивала российские притязания, и когда в будущем Китай будет отстаивать свои «интересы на железной дороге, это подтвердит китайские связи с Внешней Монголией как раз когда Россия хотела бы подчеркнуть отсутствие таковых»[318]. Россия поддерживала Тохтого до конца правления династии Цин и объявления независимости Угры и Хайлара, затем необходимость в его участии отпала. Китайская позиция была слишком слабой для того, чтобы представлять угрозу российской безопасности и влиянию в регионе.

Санкт-Петербург, очевидно, не поддерживал идею панмонгольской империи и равнодушно относился к местным руководителям Хулун-Буира, советуя им найти компромисс с китайскими властями. Переговоры, однако, не привели к результату, Урга приняла обещания хулун-буирских лидеров стать протекторатом независимой Халхи. В мае 1912 года Шеньфу – руководитель мелкого олётского знамени и представитель даурской знати, который сыграл заметную роль в восстании в Хулун-Буире, получил в Хайларе должность наместника ургинского хутухты. Назначение Шеньфу соответствовало традиции, согласно которой более образованные, по сравнению с представителями других знамен дауры, доминировали в племенных отношениях в Хулун-Буире, монополизируя официальные должности[319]. Россия играла двойную игру во время переговоров с монголами. С одной стороны, российское правительство поддерживало национальное самоопределение местных элит. С другой, оно позволило китайской таможне продолжить работу на станции Маньчжурия[320].

Удержание Монголии и других фронтиров в зависимости обсуждалось в Китае в первые годы существования республики[321]. Независимость Хулун-Буира была нестабильной и ненадежной. В мае 1912 года совет провинции Хэйлунцзян обсуждал два острых вопроса, а именно: как пресечь иностранное вмешательство в дела Хулун-Буира и как уговорить автохтонные народы этого района подчиниться правлению китайской республики. Стремясь завоевать сердца монголов, в тот же месяц провинциальные власти Хэйлунцзяна распространили в Хулун-Буире листовки. Напечатанные на монгольском языке, они обещали равноправие всех этнических групп в республике Китай, а также уважение их права на самоопределение. В листовках призывалось не ожидать поддержки от России, потому что ее оказание означало бы нарушение Россией международных законов, что делало ее маловероятной. В следующем абзаце, однако, дружелюбный тон сменялся холодным: «Следовательно, вы не можете опираться на это и со своей силой не больше 1000 человек не в состоянии противостоять [хэйлунцзянским] правительственным войскам. Тем более что из 1000 необученных солдат найдется не больше половины мало-мальски умеющих обращаться с ружьями. Такое количество и качество ваших солдат недостаточно при настоящей цицикарской военной силе, из которой достаточно послать 3 % войск, и вы будете безусловно побеждены». Листовка завершалась призывом к мирному решению вопроса независимости и обещанием, что захват власти, произошедший в январе 1912 года, не будет иметь последствий[322].

Тем не менее карательная экспедиция, проведенная китайским полком против родного аймака Тохтого Джирим во Внутренней Монголии осенью 1912 года, вызвала озабоченность монголов Хулун-Буира. Местные монгольские чиновники в Хайларе опасались, что эта экспедиция была предвестником возможного перехода Большого Хинганского хребта китайскими войсками для захвата Хулун-Буира. Однако новый губернатор Хэйлунцзяна Сун Сяолянь – бывший китайский администратор Хулун-Буира и активный сторонник китаизации – решил на тот момент отказаться от военного варианта. Сун поддержал идею переговоров с монголами в Хайларе для проработки плана воссоединения с Китаем[323].

Однако Российско-китайская декларация о Монголии, подписанная 5 ноября 1913 года, демонстрировала поражение китайского правительства. Россия признала власть Китая над всей Внутренней Монголией, а Китай признал свершившимся факт независимости Внешней Монголии. Суверенная Монголия, таким образом, сократилась до Внешней Монголии, а Хулун-Буир не был упомянут в соглашении вообще[324].

Высокая политика между Пекином и Санкт-Петербургом по вопросу монгольской независимости вызвала особое беспокойство в Хайларе. Разочарование, возникшее вслед за отказом России поддержать самоопределение Хулун-Буира, и подписание ноябрьского соглашения взволновало представителей хулун-буирской автохтонной элиты и разделило население на два лагеря вдоль знаменных линий. Старобаргутские знамена (солоны, чипчины и дауры) приняли российско-китайское соглашение, тогда как новобаргутские знамена (буряты) продолжили призывать к объединению с Внешней Монголией. Некоторые даже грозились иммигрировать в Халху в случае, если Хулун-Буир снова окажется включенным в Китай. В конце 1914 года наместник Шеньфу достиг предварительной договоренности с дипломатическими представителями провинции Хэйлунцзян. Во-первых, жители Хулун-Буира вновь становились китайскими подданными. Во-вторых, Хулун-Буир должен был быть объявлен особым автономным округом, не включенным в китайскую провинциальную администрацию, но находящимся под непосредственным контролем китайского центрального правительства. В-третьих, обеспечение военными должно было осуществляться за счет привлечения местных добровольцев так, что регион оставался бы свободным от присутствия китайских солдат.

Во время конгресса весной 1914 года раскол между старобаргутскими знаменами, с одной стороны, и новыми баргутскими знаменами, с другой, развернулся открыто. Руководители всех семнадцати знамен собрались на одиннадцать дней в Хайларе под председательством наместника Шеньфу. Новые баргуты открыто обвинили дауров в получении взяток и подарков от китайцев. Дауры, в свою очередь, всеми силами пытались отложить закрытие конгресса. Они все еще ожидали утверждения предварительной договоренности китайским центральным правительством в Пекине и провинциальным руководством Хэйлунцзяня в Цицикаре. Командир даурского полка в какой-то момент повысил голос, обратившись к собранию. Мрачным тоном, говоря от лица многих, испытывающих глубокое разочарование предательством России, он предложил вместо этого китайское решение: «Когда мы, с оружием в руках добивались своих автономных прав, мы были уверены, что будем присоединены к независимой Халхе, причем со стороны русского правительства нам была обещана полная помощь. Ныне, как выяснилось, русское правительство обещания своего не выполнило, вследствие чего мы очутились в тяжелом положении. Если теперь мы сами своими силами, не устроим нашу судьбу, наши враги уничтожат нас… Не лучше ли вместо того, чтобы напрасно противиться и проливать кровь, нам сразу, сейчас же признать власть Китая». Имея в наличии меньше трех тысяч слабо подготовленных и плохо экипированных солдат, никто не стремился воевать открыто. Однако собрание завершилось, не приняв удовлетворительного решения[325].

УГАСАНИЕ СТРЕМЛЕНИЯ К НЕЗАВИСИМОСТИ: СТАТУС ХУЛУН-БУИРА ПОСЛЕ 1915 ГОДА

Российская политика в отношении Монголии после обретения ею независимости была прагматичной и осторожной, что отражало расхождения во мнениях чиновников в отношении Внешней Монголии и Хулун-Буира. Российские политики стремились сохранить некоторую степень суверенитета Внешней Монголии для того, чтобы предотвратить китайское военное развертывание и колонизацию, а также обеспечить особые экономические интересы и права для России. Исходя из этого Внешняя Монголия получила квазинезависимый статус, согласно которому она оставалась и под китайским контролем, и под российской защитой – решение, рожденное под международным давлением на трехсторонней конференции России, Китая и Монголии в Кяхте 7 июня 1915 года[326]. Для российских наблюдателей политически незрелые князья Урги были просто марионетками в «большой игре» между Японией, Россией и Китаем. Основной заботой России было создание буферного государства для пресечения военного усиления Китая на границе с Россией. Для этой цели не нужна была единая монгольская империя, которая могла бы спровоцировать конфликт с Японией из-за сфер интересов. «Но монгольский национализм, – заключал «Вестник Азии», – к сожалению, столкнулся с тенденциями более мощными»[327].

Действительно, спустя несколько месяцев, когда «хулун-буирский вопрос» был наконец решен, российские и китайские переговорщики мало внимания уделили нуждам и просьбам представителей хулун-буирских коренных народов. Согласно окончательной договоренности, автономия региона от Китая была бы слабее, чем квазинезависимый статус Внешней Монголии. Соглашение, определившее статус Хулун-Буира, ратифицированное Республикой Китай и Российской империей 6 ноября 1915 года в Пекине, включило почти все первоначальные российские предложения, в принятии которых Китаем Сазонов сомневался. Хулун-Буир был признан особым районом, напрямую подчиняющимся центральному правительству в Пекине. Дореформенная административная структура была восстановлена: монгольский знаменный представитель генерал-лейтенант хулун-буирского гарнизона (фудутун) получил должность губернатора провинции и должен был назначаться указом президента. Знаменные получили коллективную собственность на землю. В мирное время военное присутствие должно было быть ограничено постоянным местным ополчением, хотя на случай волнений китайское правительство сохранило за собой право направить в регион свои войска после того, как Россия была бы об этом предупреждена. В связи с тем что Россия контролировала основной проход в Хулун-Буир – КВЖД, скрытое военное наступление было маловероятным. Все налоги и сборы, кроме таможенных, должны были отправляться в казну местной власти.

Согласно этому соглашению Россия брала на себя посредническую роль между Хулун-Буиром и Китаем, в обмен она получила дополнительные привилегии, так как декларация сохранила российские экономические интересы в Хулун-Буире. Это было серьезным поражением китайской дипломатии. Между 1915 и 1920 годами регион фактически оставался под совместным контролем России и Китая[328]. Соглашение также оказалось серьезной неудачей в борьбе коренного населения за независимость. Так же как российские власти позабыли о Тохтого, когда тот потерял для них возможную стратегическую ценность, сейчас голоса хулун-буирского автохтонного населения были слышны ровно настолько, насколько они служили российским стратегическим интересам.

Таким образом, неудивительно, что, несмотря на это соглашение, выведшее Хулун-Буир из независимой Внешней Монголии, борьба за самоопределение продолжилась там и после 1915 года. Возможно, наиболее значимой фигурой в этой борьбе стал Бабуджаб[329]. Родившийся в 1875 году, он возглавил восстание харачинов – субэтнической группы в восточной Внутренней Монголии. Борьба за независимость Бабуджаба получила больше внимания современников и историков, чем восстание Тохтого, который с 1911 года жил во Внешней Монголии, где пристрастился к опиуму и, после ареста большевиками, погиб в 1922 году[330]. После отмены независимости Бабуджаб будоражил Хулун-Буир и его непосредственных соседей – Внутреннюю Монголию и Халху[331]. В 1917 году остатки войск Бабуджаба снова заявили о себе. Однако в ходе последней кампании его репутация трансформировалась до роли обычного разбойника. В мае 1917 года, после того как харачинские бандиты выгнали Шеньфу и других ненавистных дауров из их домов в окрестностях Хайлара, они вошли в монгольскую часть города. Там они разграбили все китайские магазины, административные здания и собственность монгольского фудутуна, а также дома даурской олигархии. Коренное население вновь управляло Хулун-Буиром, но на сей раз в режиме террора. Только в сентябре 1917 года солдаты российского гарнизона остановили харачинов. В январе 1918 года китайский президент Юань Шикай обещал пострадавшим денежную компенсацию. Спустя месяцы насилия дауры вернулись в Хайлар[332].

Только после российской Гражданской войны позиции России вдоль китайской границы ослабли[333]. 28 июня 1920 года, когда Россия больше не могла гарантировать самоуправление коренного населения, соглашение, определившее условия управления Хулун-Буира 1915 года, было отозвано, а китайский президентский указ окончательно отменил независимость региона. Хулун-Буир вновь вернулся под административный контроль провинции Хэйлунцзян. Руководство провинции поступило мудро, разрешив монгольскому фудутуну продолжить управление местными делами знаменного населения в Хулун-Буире. Таким образом, монголы еще могли сохранять самобытную структуру местного управления внутри Республики Китай[334].

«ДИКОСТЬ НРАВОВ»: ТЕМНАЯ СТОРОНА СТАНЦИИ МАНЬЧЖУРИЯ

В изменчивой атмосфере поздних цинской и романовской монархий, свергнутых революциями 1911 и 1917 годов соответственно, и в годы последовавшей Гражданской войны различные силы соперничали не только за влияние на кочевые народы далекого аргунского фронтира, но также и за влияние на космополитическое население поселка Маньчжурия. Приграничные поселения часто становились рассадниками преступности. Станция Маньчжурия в бурные революционные годы не стала исключением. Русско-японская война 1904–1905 годов привлекла на маньчжурскую границу всевозможные подозрительные элементы с других окраин Российской империи и Китая. Освобожденные ссыльные из Нерчинска и с Сахалина смешались с уволенной прислугой, железнодорожниками и разорившимися торговцами. Как сообщали правительственные сообщения: «Здесь поневоле временно задерживались и часто оседали те лица, кои по недостатку средств или за неимением паспортов не могли тронуться в дальнейший путь как из России в Маньчжурию, так и в обратном направлении»[335].

Широкая общественность, подогреваемая местной прессой, вскоре возложила вину за происходящее на кавказцев. Мелкие преступления, такие как ограбления и взломы, происходили повсеместно, даже убийства не были редкостью. Полиция часто оставалась безучастной, а обычные жители становились жертвами. Кто-то был застрелен и задушен группой осетин. Другой человек по фамилии Суровецкий, торговец швейными машинами, был убит в собственном доме сентябрьской ночью 1905 года. Убийцы забрали деньги и другие ценности. Местные жители требовали усиления присутствия полиции, но сотрудники местной полиции, как сообщалось, не обладали должной дисциплиной[336].

Большинство русских и китайских жителей ст. Маньчжурия жили в этнически сегрегированных районах и редко общались друг с другом в повседневной жизни. Тем не менее удивительно, что, несмотря на напряженность, вызванную соперничеством Санкт-Петербурга и Пекина, китайцы редко становились пугалом в общественном российском дискурсе о преступности в поселке. По сравнению с другими полуколониальными городскими пространствами на Северо-Востоке Китая, здесь китайцы избежали роли козла отпущения. Русские считали, что китайцев, промышляющих воровством, интересовали строительные материалы из заброшенных домов или общественная собственность, например уголь в железнодорожных складах. Однако подобное «самообеспечение» не было редкостью и для самих русских. Случайные конфликты русских и китайцев на ст. Маньчжурия разворачивались на самом дне общества – они ссорились по поводу украденного угля, дров или из-за оплаты перевозки багажа на железнодорожной станции. Обычно в таких конфликтах уязвимой стороной оказывались китайцы[337].

Станция Маньчжурия превратилась в очаг преступности национального масштаба для России, когда в 1908 году были ограблены почта и телеграф и было украдено 210 тыс. рублей. После этого набега военный губернатор Забайкальской области описал поселок как «рассадник» преступности, откуда она распространяется по всему Забайкалью. В письме, отправленном в полицейское управление Министерства внутренних дел в Санкт-Петербурге, он пришел к мрачному выводу:

Хроника преступлений, совершаемых на ст. Маньчжурия, конечно, лучше всего показала бы, какие элементы находят там приют и насколько энергично преследуются они местной полицией… Еще более громадно число грабежей и убийств в самом поселке Маньчжурии. Точных сведений о них я не имею. На основании частных сведений могу привести лишь некоторые. Например, 1) вооруженное нападение на почтовой поезд, отправившийся со ст. Маньчжурия на Харбин, вблизи этой станции, с ограблением почтового вагона, 2) нападения на аптеку Подлясокого, 3) квартиры Пахатинского, 4) Партина; 5) ряд зверских убийств, с ограблениями. Наконец, 6) убийство полицейского надзирателя Мержинского. Во всех случаях, кроме последнего, действовали целые шайки разбойников. Но преступники ни в одном из них не обнаружены[338].

Офицеры полиции, рекрутируемые из Заамурской пограничной стражи, которые охраняли КВЖД, не могли противостоять этой волне преступности. Посты их были расположены только в административной деревне, вдали от частных районов поселения, которые по-прежнему охранялись нечастыми и беззащитными патрулями.

Многие характеристики поселка были типичными для поселений с большим числом приезжих, в основном мужчин: бурная ночная жизнь, проституция, азартные игры и места, предназначенные для употребления алкоголя. На ст. Маньчжурия насчитывалось около двухсот продуктовых и алкогольных магазинов, торгующих разливным пивом, восемь таверн, около десяти ресторанов с «частными комнатами» и до тридцати столовых, чаще всего расположенных вокруг базаров, предлагающих дешевую выпивку и женщин для развлечения клиентов. Большинство этих учреждений были открыты круглосуточно, обычно они были переполнены посетителями и регулярно привлекали преступников[339].

Уровень преступности начал падать, когда в 1910 году только избранная общественная администрация арендовала специальные наблюдательные посты, обзирающие частный поселок. Служащие этих постов могли обратиться за помощью к особым патрулям, которые незамедлительно прибывали при первых признаках опасности. Железнодорожная полиция и особая китайская полиция, ответственная за китайских подданных, поддерживали регулярные силы[340]. После особенно жестокой драки между посетителями столовой при базаре в пасхальную неделю 1911 года поселковый совет задумался о том, как решить проблему проституции на станции. Два посетителя напали друг на друга, один из них размахивал топором, другой бросал стеклянные бутылки, одна из которых случайно чуть не убила игравших на улице детей. Члены совета в ходе оживленного обсуждения единогласно решили запретить предоставлять подобные услуги мужчинам младше сорока лет. Также было запрещено трудоустраивать проституток в столовых и ресторанах. Поселковый совет в сотрудничестве с полицией и медицинским комитетом начали поиски подходящего для секс-индустрии места в поселке[341].

С началом Первой мировой войны станция Маньчжурия вновь оказалась атакована организованными преступными группами, которые совершали налеты на жилые дома, магазины и склады, вынуждая горожан оставаться дома, владельцев закрывать свои магазины, а общественную администрацию обеспечивать своих служащих оружием после наступления темноты[342]. Маньчжурская криминальная история показывает, что преступления по большому счету совершались внутри сообщества российских подданных и редко пересекали границы, разделяющие национальные группы.

ГОЛОСА КУПЛЕНЫ, НАЛОГИ НЕ УПЛАЧЕНЫ: ОПРЕДЕЛЕНИЕ И ОСПАРИВАНИЕ ГРАНИЦ В ГОРОДЕ

Вскоре после завершения Русско-японской войны царское правительство с новой силой взялось за крупномасштабные планы реорганизации полосы отчуждения КВЖД в Маньчжурии. Ключевым элементом этих усилий было создание общественного управления в трех поселениях внутри железнодорожной концессии: Харбине, Хайларе и Маньчжурии. Новые общественные органы заменили Гражданское управление на территории КВЖД. Они получили право взимать налоги на недвижимость, налоги с продаж и другие налоги, контролировали торговлю, здравоохранение, городское планирование, образование и другие сферы общественной жизни[343]. Эти изменения в целом улучшили условия жизни, однако такое общественное управление не включало в себя никаких институтов самоуправления населения. Вместо этого их учреждение говорило скорее о желании России сдвинуть баланс сил в гибридных железнодорожных поселениях в свою пользу.

В мае 1908 года общественное управление пос. Маньчжурия приступило к исполнению обязанностей. Оно оставалось под надзором и контролем правления КВЖД до февраля 1921 года. Русский язык был официальным, и его председателем должен был быть российский подданный[344]. Маньчжурское общественное управление состояло из двух органов. Первый – Общее собрание, которое встречалось не реже двух раз в год. Этот орган был ограничен избирательным цензом, и только состоятельные налогоплательщики имели право на членство в нем. Совместно члены собрания решали общие вопросы, например вопросы налогообложения. Другой орган общественного управления состоял из поселкового совета и его председателя, троих представителей Общего собрания и одного, назначаемого КВЖД. Представители Общего собрания переизбирались каждые три года[345].

Избирательная система обладала большей эгалитарностью. Представители всех национальностей могли членствовать в собрании, так в 1912 году, например, правом голоса обладали сто семьдесят пять русских, тридцать шесть китайцев, восемь турок и по одному немцу, греку, итальянцу, японцу и американцу. Как минимум в теории китайцы и иностранцы могли также стать членами поселкового совета.

[316] NARA. RG 84. U. S. Consulate, Harbin, China. Vol. 7. № 100. P. 1–10. P. 8 – цитата. [Выступление на русском языке опубликовано в: Разъяснение Министра иностранных дел Сазонова // Государственная дума. Третий созыв. Стенографические отчеты. 1912 г. Сессия 5. Часть III. Заседания 84–119. СПб.: Гос. тип., 1912. С. 2141–2196. Цитата на С. 2170.] См. также: РГИА. Ф. 1276. Оп. 7. Д. 463. Л. 144–147, 185–203, особенно л. 201 об.

[317] Tang P. S. H. Russian and Soviet Policy in Manchuria and Outer Mongolia. P. 84–86.

[318] Lattimore O. The Mongols of Manchuria. P. 119.

[319] The China Year Book. P. 622; Lattimore O. The Mongols of Manchuria. P. 167–168.

[320] Монголия // Вестник Азии. 1913. № 14. С. 15.

[321] Среди ученых республиканского Китая широко обсуждался вопрос о том, могут ли этнические фронтиры решать собственную судьбу. Позиция китайского государства, однако, оставалась в меньшинстве, так как многие опасались, что потеря фронтиров поставит под угрозу центральный Китай, так как увеличит его уязвимость перед другими великими державами: Esherick J. W. How the Qing Became China // Empire to Nation: Historical Perspectives on the Making of the Modern World / Ed. J. W. Esherick, H. Kayali, E. Van Young. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2006. P. 233–238, 243–248 особенно.

[322] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 769. Л. 110 – 111 об., цитата на л. 111.

[323] Угроза Барге // Харбинский вестник. 1912. 10 окт. С. 2.

[324] См.: Paine S. C. M. Imperial Rivals. P. 295–298. The China Year Book. P. 633–635 содержит полный текст соглашения.

[325] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 770. Л. 100 – 101 об., 135 – 135 об., 155 – 156 об., цитата на л. 155 – 155 об.; Хайлар // Забайкальская новь. 1914. 19 апр. С. 3.

[326] Согласно одиннадцатому пункту договора Хулун-Буир оставался за пределами автономной Внешней Монголии. О результатах конференции см.: Lan M. The Mongolian Independence Movement of 1911. P. 209–218; Nakami T. Russian Diplomats and Mongol Independence. P. 75–76; Paine S. C. M. Imperial Rivals. P. 298–305.

[327] Монголия // Вестник Азии. 1915. № 35–36. С. 112.

[328] Lan M. The Mongolian Independence Movement of 1911. P. 218–223; Tang P. S. H. Russian and Soviet Policy in Manchuria and Outer Mongolia. P. 87–90. Все соглашение было опубликовано в: Hulunbei’er gaiyao. P. 59–63; Сборник документов, относящихся к Китайской Восточной железной дороге. C. 250–254.

[329] Также встречается Бабууджаб.

[330] LOC. Lattimore. Box 25. Folder 13 «Inner Mongolia – History Notes» (undated). P. 8.

[331] Lan M. The Mongolian Independence Movement of 1911. P. 239–249; Nakami T. On Babujab and His Troops: Inner Mongolia and the Politics of Imperial Collapse, 1911–1921 // Russia’s Great War and Revolution in the Far East: Re-Imagining the Northeast Asian Theater, 1914–1922 / Ed. D. Wolff, Y. Shinji, W. Sunderland. Bloomington, IN: Slavica, 2018. P. 352–368; Haila’er fengyun lu (1732–1932 nian). Vol. 1. P. 205–213 – о сопротивлении Бабуджаба.

[332] Мещерский А. Автономная Барга. С. 7–12; Хайлар 12 мая // Харбинский вестник. 1917. 25 мая. С. 3. См. также: Haila’er fengyun lu (1732–1932 nian). Vol. 1. P. 204–217.

[333] Восстановление китайской системы караульных постов началось в 1917 году. См.: Hulunbei’er zhilüe. 1924. P. 107.

[334] Hulunbei’er gaiyao. P. 64–67; Hulunbei’er zhilüe. 1924. P. 370–375; Кормазов В. А. Барга. С. 59–62; Баранов И. Г. Административное устройство Северной Маньчжурии // Вестник Маньчжурии. 1926. № 11–12. С. 23–26.

[335] ГАРФ. Ф. 102. Оп. 1908 г. Дп. 4. 1908 г. Д. 21 ч. 6. Л. 69–71, 74–81 (цитата на л. 76 об.); РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1027. Л. 101 – 101 об.

[336] Ст. Маньчжурия // Забайкалье. 1904. 13 фев. С. 3; Ст. Маньчжурия // Забайкалье. 1905. 20 нояб. С. 2; Ст. Маньчжурия // Забайкалье. 1905. 16 дек. С. 3; Ст. Маньчжурия // Даль. 1906. 3 июня. С. 1.

[337] Непростительная экономия // Забайкальская новь. 1911. 16 марта. С. 3; Ст. Маньчжурия (Дикость нравов) // Забайкалье. 1903. 1 июля. С. 3.

[338] ГАРФ. Ф. 102. Оп. 1908 г. Дп. 4. 1908 г. Д. 21, ч. 6. Л. 69–71, здесь л. 70 об.

[339] Ст. Маньчжурия // Забайкальская новь. 1911. 4 июня. С. 3. Официальная статистика приводит немного более низкие показатели по числу алкогольных магазинов: Солдатов В. В. Железнодорожные поселки. C. 1986–1991.

[340] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1027. Л. 101 – 101 об.; Солдатов В. В. Железнодорожные поселки. C. 311.

[341] РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1028. Л. 179 – 182 об., здесь л. 181.

[342] Пос. Маньчжурия // Харбинский вестник. 1915. 6 янв. С. 3.

[343] Chiasson B. R. Administering the Colonizer: Manchuria’s Russians under Chinese Rule, 1918–1929. Vancouver: University of British Columbia Press, 2010. P. 30–32.

[344] Доклад Городского Совета. С. 1–4; РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1026. Л. 1 – 2 об.

[345] Солдатов В. В. Железнодорожные поселки. C. 336–343. После 1908 года правила изменились лишь незначительно: Сборник документов, относящихся к Китайской Восточной железной дороге. C. 201–216. Также: Chiasson B. R. Administering the Colonizer. P. 32–35.