За степным фронтиром. История российско-китайской границы: читать начало книги онлайн

Можно отметить несколько новых характеристик этой автономии. Новая административная единица больше не была частью провинции Хэйлунцзян. Вместо этого этот автономный монгольский регион подчинялся непосредственно Верховному совету правительства Маньчжоу-го в Синьцзине. Это была единственная провинция, местное население которой превалировало над японцами. Особость провинции Синъань наделяла ее характеристиками национальной резервации. Официально эта территория должна была управляться как автономный район монгольскими князьями и другими руководителями, сохранившими свои посты. Также было обещано, что все монгольские верования, традиции и институты будут сохранены, пока они не препятствуют новой ситуации. Теоретически это ограниченное самоуправление позволило монголам в значительной мере регулировать собственную жизнь[584].

Ил. 18. Хайлар, 1942 год. «Регулировка движения козлов ниже достоинства постового в Хайларе», – гласит подпись к этой фотографии в National Geographic. Транспарант, перетянутый через дорогу, рекламирует: «Низкие цены оптом и в розницу». На двери справа предлагаются «японские прически». Наездник – монгол, маньчжурский полицейский – китаец (National Geographic. 1942. Vol. 82. № 5. P. 630)

Провинция даже имела собственные войска. В январе 1933 года в газетах Маньчжоу-го обсуждались планы правительства призвать в армию представителей коренных народов для патрулирования западных государственных границ с Советским Союзом и Монгольской Народной Республикой в Северной синъаньской провинции (Хулун-Буире). Под покровительством японского советника в июне 1933 года в Хайларе были созданы штабы частей монгольской армии. Около пятидесяти монголов прошли офицерскую подготовку, и двенадцать даже были отправлены в Японию на инструктаж. Монголы – мужчины в возрасте от двадцати до тридцати лет – были призваны на воинскую службу для создания постоянной армии из десяти-пятнадцати тысяч солдат[585]. В ноябре 1934 года два монгольских кавалерийских полка общей численностью в тысячу человек находились на службе армии Маньчжоу-го в Северной синъаньской провинции. Британскому путешественнику Питеру Флемингу, который посетил монгольский полк в окрестностях Хайлара, показалось, что солдатская дисциплина по прусско-японскому образцу представляла некоторые сложности для коренного населения. Он увидел гибридную армию монгольских солдат с современным снаряжением. Призывникам было сложно переселиться из юрт в казармы:

В казармах было холодно. Когда мы вошли, все мужчины стояли наготове кроме одного, он продолжал есть, с таким видом, что он имел на это полное право, хотя товарищ и пнул его пониже пояса… Некоторые приводили своих собственных лошадей. Все принесли свои собственные седла, и весь этот веселый и диковинный набор был разложен во дворе… Офицер демонического вида, с орлиным носом, покатыми плечами, странной шатающейся походкой, сказал, что некоторые солдаты разбирались в пулеметах. Винтовки новые и, я думаю, такие же, как и маньчжурские. Экипировка содержалась довольно аккуратно, вокруг было чисто. Большинство были грамотными[586].

1 июля 1934 года в деревне Ванъемяо (Улан-Хото) в провинции Южный Синъань для воспитания лояльных элит из коренных народов всех провинций Синъаня была открыта Синъаньская офицерская академия. Деятельность ее была направлена на приобщение низших чинов будущей армии к новому режиму, убеждение их в неразрывной связи монгольской нации и новой власти, а также в культивировании идеи благоприятного отношения и зависимости от Японии. За исключением утренних и вечерних богослужений, повседневная жизнь кадетов была похожа на ту, что вели кадеты Императорской армии Японии. Важнейшей задачей, поставленной перед этими молодыми солдатами, было распространение позитивного образа Японии и Маньчжоу-го среди их соплеменников. Можно легко согласиться с американским дипломатом, который считал, что работа академии отражает природу отношения японцев к монголам: «…есть основания полагать, что методы обучения, используемые в академии, в которой обещается сильное монгольское государство под монгольским руководством, приведут к уменьшению нежелания монголов подчиняться японцам. Эта школа, без сомнения, повысит боевую эффективность монгольской кавалерии в Синъане и поставит ее под непосредственный контроль японцев»[587]. Создание монгольских военных формирований, таким образом, раскрывает намерения Токио вовлечь автохтонные народы в Маньчжоу-го. Эти формирования могли способствовать защите границ и реализации других целей[588].

Монголы получили определенную степень автономии, однако эта относительная свобода не была просто актом доброй воли правительства Маньчжоу-го. Когда японцы укрепили свои позиции в середине 1930-х годов, они приступили к ограничениям политических и экономических привилегий монголов. Знаменная система утратила свой сугубо монгольский характер. Местная власть монголов была сокращена и оказалась под усиливавшимся контролем центральной власти Маньчжоу-го, которая увеличила свое бюрократическое присутствие в каждом хошуне. Как только власть глав знамен уменьшилась, самоуправляемые советы, созданные в 1932 году и обладающие местными законодательными, налоговыми и консультативными функциями, также потеряли свое влияние. Число вопросов, решение которых требовало одобрения провинциального губернатора, к концу десятилетия увеличилось, а к самому главе знамени теперь был приставлен японский советник, призванный ему на «помощь». Сама принадлежность к хошуну размывалась. Согласно постановлению 1932 года, только мужчины, проживавшие на территории знамени как минимум три года, могли называться «жителями хошуна». По указу, принятому в 1937 году, однако, любой человек, проживающий на территории знамени, приписывался к нему. Таким образом, «маньчжуры» (эвфемизм, использовавшийся для определения ханьских китайцев в Маньчжоу-го), русские и японцы также становились знаменными[589].

Постепенно монголы маргинализировались и в экономической сфере. Великая депрессия и советско-китайский конфликт 1929 года, оккупация японцами Маньчжурии в 1931 году и усиление пограничного контроля повлияли на характер торговли в регионе. Знаменитая торговая ярмарка у Ганьчжурского монастыря в двух днях езды на лошади на северо-запад от Хайлара практически прекратила свое существование. Спрос торговцев в Харбине, которые были в числе последних покупателей крупного рогатого скота и овец в Ганьчжуре, резко сократился. Наибольшую роль в ускорении этого упадка, однако, сыграли изменения в кочевом образе жизни. В 1934 году было продано на 95 % меньше крупного рогатого скота и на 94 % меньше овец, чем в 1912 году. Объемы продажи лошадей выглядели немного лучше и достигали четверти от проданного в 1912 году. Эти животные хорошо себя зарекомендовали и экспортировались даже в Шанхай и Гонконг[590]. Путеводитель по Маньчжоу-го, напечатанный в 1941 году, среди достопримечательностей Хулун-Буира еще упоминает Ганьчжур как «обычное монгольское дело», но признает, что сейчас ярмарка «утратила прежнюю значимость»[591].

Правительство Маньчжоу-го сначала ограничилось урегулированием неустойчивой экономической деятельности кочевников. Но в 1938 году монголы «добровольно» предоставили открытые земли в провинции Синъань и других районах государству, которое передало эти земли японским фермерам, также выступившим в качестве агентов колонизации. Помимо национализации родовых земель, представители коренных народов согласились уступить центральному правительству Маньчжоу-го земельный налог и другие налоги, которые до этого взимались местными властями. Монголам, однако, позволили сохранить свои позиции номинально. Таким образом, была сохранена прежняя форма стратификации монголов. Японцы, так же как они сделали это на других оккупированных территориях, зафиксировали существующий социальный порядок на бумаге и сохранили видимость автономии[592].

Однако введение этих новых более строгих правил стало не единственной причиной сокращения монгольской автономии. Строительство новой железной дороги, прокладка телефонной линии, продолжающаяся интеграция кочевой экономики в международную торговлю также сыграли свою роль. Единственной надеждой на сохранение монгольской культурной идентичности, по мнению некоторых наблюдателей, была религия. Однако даже религиозные практики пришли в упадок. Число лам в Ганьчжурском монастыре резко сократилось – от полутора тысяч до примерно двухсот в 1934 году[593].

Свобода была еще более ограничена во Внешней Монголии – государстве-сателлите СССР. Москва установила максимально возможный контроль на этом бывшем цинском фронтире. Монгольская Народная Республика оказалась на первой линии обороны обширных и уязвимых сибирских территорий советского государства. Отделение от Китая было осуществлено ценой насильственной трансформации монгольского общества из феодального в социалистическое[594]. Полный контроль Москвы над Монгольской Народной Республикой с середины 1930-х годов и вплоть до распада Советского Союза в 1991 году обезопасил самый протяженный и наиболее уязвимый участок восточной границы Советского Союза[595]. Монголия, пережив продолжительные трансформации, оказалась поделена на сферы национальных интересов и таким образом была интегрирована в соседние империи. Кочевники, которым когда-то принадлежало степное пограничье, были нейтрализованы метрополиями, и с этого момента они больше никогда уже не играли ключевую роль в формировании этой границы.

В ДВУХ СЛОВАХ О СТАРОЙ РОССИИ: КАЗАЦКИЕ ЭМИГРАНТЫ ПОД УПРАВЛЕНИЕМ МАНЬЧЖОУ-ГО

Значительное русское эмигрантское присутствие в Маньчжоу-го позволило японцам использовать эту группу против враждебного соседа на другом берегу Аргуни так же, как они пытались настроить монголов Маньчжоу-го против ханьских китайцев. Поддержание хороших отношений с русскими эмигрантами было, таким образом, важно, так как позволяло досаждать Советскому Союзу не только бандитскими набегами, но и различными вариантами мягкой силы, как было показано в этой главе ранее. Обратной стороной монеты, однако, было то, что этот возможный союзник легко мог оказаться непредсказуемым в случае ухудшения отношений. Управление эмигрантским сообществом было деликатной задачей.

Русские эмигранты, как и монголы, неоднозначно относились к новым хозяевам[596]. Сначала они скорее приветствовали захват японцами власти, потому что были недовольны китайцами. Кроме того, они еще залечивали раны после кровопролитных столкновений с Красной армией во время советско-китайского конфликта 1929 года. Примерно пять тысяч казацких фермеров Трехречья оказались под новой властью[597]. 23 декабря 1932 года делегация русских Трехречья передала японским властям в Хайларе декларацию, в которой приветствовала «эру порядка и справедливости» и подтверждала желание всячески содействовать японцам[598]. Многие люди, разделяющие антисоветские убеждения, были готовы к сотрудничеству.

Первоначально японцы также были благосклонны к своим новым европейским подданным. Японские власти в значительной степени сохранили старые традиции и образ жизни русских земледельцев в пограничье Маньчжоу-го. Парадоксально, но они были даже слегка одержимы традиционной русской культурой. Японские этнографы проводили углубленные исследования русской сельской архитектуры, сельского хозяйства и сельского образа жизни в целом. Кинокомпания «Маньчжурия» (Манъэй) в течение десятилетия своего существования произвела несколько немых фильмов, демонстрирующих реалии казацкой жизни на Аргуни. Сохранившиеся фрагменты одного из таких документальных фильмов показывают жизнь казаков Трехречья. Можно увидеть фермера, на лошади вспахивающего поле, девочку-блондинку, изготавливающую сыр. Фильм иллюстрирует традиционную жизнь, которая исчезла в Советской России[599]. Подобно этому русскоязычные журналы и газеты, издаваемые в Маньчжоу-го, подчеркивали важность сохранения «казачьих традиций… направляющих как семейную, так и общественную жизнь по строго патриархальному руслу»[600].

Однако взаимная симпатия испарилась, когда японцы усилили контроль над русскими. Центральным колониальным инструментов было Бюро по делам российских эмигрантов (БРЭМ). Эта организация была создана в 1934 году для управления русским населением Маньчжурии. Бюро содержало отделения в разных городах и селах Маньчжоу-го, а главное его управление находилось в Харбине. Целью бюро было уничтожение советской подпольной деятельности и объединение политически разнородного населения в борьбе с большевизмом. Сотрудники бюро стремились контролировать все аспекты жизнедеятельности русских. Они проводили политику в пользу японцев, посредством заверений в лояльности русских Маньчжоу-го и Японии, а также участвуя в их обогащении[601].

Региональное отделение в Синъане, расположенное в Хайларе, отвечало за русское эмигрантское сообщество Хулун-Буира. В декабре 1944 года около 237 сотрудников трудились в пятидесяти бюро, отделениях и представительствах, которые функционировали буквально в каждой деревне в Хулун-Буире, где были зарегистрированны русские. Это бюро номинально контролировалось русскими. Бюро в Трехречье, например, возглавлялось казацким атаманом, что создавало иллюзию преемственности с дореволюционными российскими структурами[602].

Все взрослые русские должны были зарегистрироваться в БРЭМе. Отказ от регистрации не одобрялся. Отказникам препятствовали в устройстве на работу и получении их детьми образования, также отказ привлекал внимание Японской военной миссии и полиции. И хотя регистрировались не все и статистика остается неточной, но существующие данные позволяют судить о численности русского населения этих мест. В 1944 году в бюро зарегистрировано всего 68 887 русских эмигрантов в Маньчжоу-го. 21 202 человека были зарегистрированы в региональном отделении в Синъане, что делало Хулун-Буир вторым после Харбина (39 421) по численности русского населения[603]. Согласно официальной статистике, более 90 % русского населения города Маньчжурии (или 1499 русских эмигрантов) были зарегистрированы в бюро уже к 1 сентября 1936 года[604].

Ил. 19. Сельская жизнь на русской ферме в окрестностях станции Маньчжурия, 1935 год. Большинство мелких русских землевладельцев, в отличие от русских казаков Трехречья, владели небольшим поголовьем скота и жили в бедности (коллекции изображений Восточной Азии (http://digital.lafayette.edu/collections/eastasia). Коллекции: the Gerald & Rella Warner Collection, Special Collections and College Archives, Skillman Library © Lafayette College)

Какую функцию выполнял БРЭМ для пограничного режима? Важная задача заключалась в отборе лояльных эмигрантов для заселения деревень Трехречья и других участков советско-маньчжурской границы. Результаты политики колонизации, однако, были противоречивы. Несмотря на то что японцы поддерживали миграцию русских в Трехречье, поток людей в эту часть пограничной зоны сильно регулировался и фильтровался посредством жесткой политики регистрации. Кроме того, некоторые казаки Трехречья были высланы из пограничного региона в основном в связи с политическими опасениями. Например, казак Григорий Иванович Кудин трижды обращался к японским властям с просьбой разрешить ему вернуться в Трехречье – его прежнее место жительства. Ему было отказано, однако он получил разрешение совершить краткий визит для сбора семьи и имущества[605].

Японцы начали контролировать русское приграничное население еще до открытия бюро в 1934 году. Японские военные миссии с их обширным политическим влиянием имели скрытые причины для организации белого русского сообщества в Маньчжоу-го. Советская разведка сообщала, что японцы, преследуя свои цели, вскоре возродили белые военизированные формирования, а к зиме 1932/33 года их активность в Хулун-Буире значительно возросла. Бригада Пешкова, сконцентрированная в Трехречье, как сообщалось, набрала за эти месяцы около сотни человек. Японцы под руководством полковника Ган Хашимото, командира японской военной миссии в Хайларе, начали формирование казачьих сил самообороны и раздавали по одной-две винтовки на домовладение[606].

Коррупция и голод были явлениями знакомыми не только советскому населению Аргуни, переживающему коллективизацию. Великое горе постигло людей, включая русское эмигрантское сообщество, и на другой стороне реки. Установление советской власти и конфликт 1929 года уже нанесли большой ущерб русским эмигрантам Хулун-Буира. Годы Маньчжоу-го, однако, привели к еще большему упадку. Условия жизни русских под новой властью стремительно ухудшались, и среди многих эмигрантов возникли сильные антияпонские настроения. Маньчжурия из фронтирного города с активной торговлей превратилась в изолированную степную деревню. Многие горожане больше не могли зарабатывать на жизнь торговлей или службой на железной дороге, что вынудило их заняться содержанием коз и других животных. Власти разрешали людям оставлять только две трети урожая, поэтому скудных запасов степного сена было недостаточно для прокорма скота. Оставшаяся треть уходила в БРЭМ, а в конечном счете в армию Маньчжоу-го.

Несправедливость, бедность и неблагоприятные условия жизни раскололи местное русское эмигрантское сообщество и местных руководителей БРЭМа. В июле 1936 года озлобленные жители отправили письмо в главное управление бюро в Харбин с призывом расследовать случаи коррупции в местных отделениях. Копия этого письма для придания делу серьезности была отправлена и в японскую военную миссию в городе Маньчжурия. Авторы письма обвиняли маньчжурских сотрудников бюро в том, что те не работали на цели БРЭМа, а занимались собственным обогащением. Некоторые сотрудники, как говорилось в письме, оставляли часть собранного сена себе и не распределяли землю на равных условиях. Пастбища избранных располагались вблизи поселения, тогда как обычные люди во многих случаях получали земли более чем в двадцати километрах от города[607].

Агитация была важным инструментом в противостоянии антияпонским настроениям и разжигании антисоветских чувств среди русского населения. В декабре 1936 года харбинская газета «Биньцзян Шибао» сообщила о совместной антикоммунистической демонстрации японцев, ханьских китайцев и русских эмигрантов – жителей города Маньчжурия, в которой приняла участие почти треть населения[608]. В 1938 году власти учредили антикоминтерновский день. Позднее японцы приняли участие в создании Синъаньского антикоммунистического комитета в Хайларе, что совпало по времени с двадцатипятилетием Октябрьской революции в ноябре 1942 года. Эта организация была создана для координирования и осуществления агитационно-пропагандистской работы среди эмигрантов[609]. Представители русской молодежи особенно часто вызывались в БРЭМ для бесед, дискуссий и обучения. Модель организации эмигрантской молодежи во многом походила на советскую. Кружок казацкой молодежи регулярно проводил собрания в Казачьем доме в Драгоценке. Подобные кружки русской молодежи, организованные молодежными отделами местных бюро в городах Хайлар и Маньчжурия, проводили разные культурные мероприятия и осуществляли политическое воспитание[610]. Дом русских эмигрантов, открытый в 1942 году БРЭМом в Маньчжурии, стал официальным центром эмигрантской жизни. Он был оснащен большой сценой и зрительным залом, комнатой для собраний, рестораном, несколькими помещениями для клубов и библиотекой, в нем проводили встречи различные культурные и спортивные группы, устраивались любительские спектакли, балет и спортивные состязания. Местное отделение БРЭМа в Доме русских эмигрантов регулярно устраивало антикоммунистические образовательные пропагандистские вечера, которые, как отмечалось, пользовались популярностью[611].

Однако пропаганда оказалась неспособна вызвать военный энтузиазм, что в дальнейшем усилило давление на эмигрантов. Всего за два дня до атаки на Перл-Харбор казацкий генерал Алексей Проклович Бакшеев, глава Захинганского районного отделения БРЭМа, председатель Синъаньского антикоммунистического комитета и руководитель Союза казаков Восточной Азии, призывал: «…каждый казак и российский эмигрант должны быть готовы в любую минуту к общей обороне и этим оказать содействие Ниппонской и Маньчжурской Императорским армиям, стойко защищающим рубежи Маньчжурской империи»[612].

Новости об ослаблении Японии вскоре достигли Маньчжоу-го. Генерал Лев Филиппович Власьевский, руководивший бюро с 1943 по 1945 год, 4 октября 1944 года во время инспекционной поездки предупредил русских жителей ст. Маньчжурия «о большой вредности, как для самих эмигрантов, так и для государства… всевозможных нелепых, неподтвержденных, и соответственно, не соответствующих действительности слухов»[613]. Эмигранты были вынуждены помогать японцам. Жители ст. Маньчжурия жертвовали метал для оружейной промышленности фашистской организации «Общество согласия» Маньчжоу-го[614]. Гражданское русское население направлялось на различные работы, например строительство дорог или сбор урожая. Также в военные годы люди участвовали в учениях ПВО, отрабатывали навыки первой помощи и затемнения окон[615].

Русские отряды, входившие в армию Маньчжоу-го, которая в 1930-х годах осуществляла свою деятельность секретно, после начала военных действий на Тихом океане стали регулярными. Набор в армию стимулировался экономически, например семьям призывников выдавались продукты питания. 11 декабря 1941 года лейтенант-полковник Японской военной миссии Таки приказал сформировать Хайларский сводный полк, состоящий из двух дивизий. Предполагалось, что полк вобрал бы всех русских мужчин в возрасте от семнадцати до пятидесяти пяти лет, проживающих на этой территории. Как и монголы, русские вынуждены были проходить регулярную подготовку в запасе. Вовлечение женщин и девочек – эмигрантов – в военную подготовку, а также организация Японской военной миссией Союза резервистов были почти уже признанием поражения – отчаянными попытками отрицания близкого конца войны[616]. Обеспечение лояльности русских и монгольских жителей Маньчжоу-го заботило японцев до последнего дня войны, однако именно кровопролитные инциденты на границе и их освещение в прессе оказали наиболее значительное влияние на состояние дел в пограничье. Об этом мы дальше и поговорим.

ХАЛХИН-ГОЛ И НЕ ТОЛЬКО: КРОВОПРОЛИТИЯ ПРИ ОБСУЖДЕНИИ ГРАНИЦЫ

Утром 31 января 1939 года примерно в пяти километрах на юго-запад от Кайластуя, деревни, расположенной примерно на полпути от ст. Маньчжурия до дельты Трехречья, советские войска, проверявшие полосу пограничного контроля, внезапно оказались под обстрелом на аргунском острове. И Советский Союз, и Маньчжоу-го считали этот речной остров частью своей территории, поэтому восемнадцать маньчжурских солдат, размещенных на острове в устье реки Ганьхэ, открыли по пограничникам огонь. Советское подкрепление прибыло незамедлительно, оцепив район и заставив маньчжурских солдат отступить. Согласно советским подсчетам, в результате столкновения погибли или были серьезно ранены семеро маньчжурских военных, с советской стороны был ранен один командир. Это лишь одна из множества стычек, происходивших вдоль границы между Советским Союзом и Маньчжоу-го в 1930-х годах. Незаконные действия принимали различные формы – от нарушения воздушной границы самолетами-разведчиками до незаконного вторжения на территорию противника или нападений на пограничников. Однако в большинстве случаев они завершались ненасильственно[617]. Эти инциденты были не такими заметными, как бой на реке Халхин-Гол на монгольско-маньчжурской границе, но их цели совпадали – установление власти вдоль границы посредством умышленной провокации противника и создание напряженной атмосферы среди людей в регионе.

[584] NARA. RG 165. Military Intelligence Division «Regional File», 1922–1944, Manchuria. Box 2426. Folder 10; Kawakami K. K. Manchoukuo: Child of Conflict. New York: Macmillan, 1933. P. 211–212.

[585] РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 510. Л. 129, 277; Потомки Чингиз хана – на охрану границ // Заря. 1933. 3 янв. С. 3.

[586] Fleming P. To Peking. P. 155–156.

[587] NARA. RG 165. Military Intelligence Division «Regional File», 1922–1944, Manchuria. Box 2432. Folder 4.

[588] Как будет показано далее, монгольские отряды участвовали в сражении на Халхин-Голе в 1939 году, а в 1940 году в боях против коммунистических партизанских сил в Маньчжурии. См.: РГАСПИ. Ф. 514. Оп. 1. Д. 943. Л. 4–107, здесь л. 97–98.

[589] Bulag U. E. Clashes of Administrative Nationalisms: Banners and Leagues vs. Counties and Provinces in Inner Mongolia // Managing Frontiers in Qing China: The Lifanyuan and Libu Revisited / Ed. D. Schorkowitz, Ch. Ning. Leiden: Brill, 2017. P. 363–367.

[590] NARA. RG 165. Military Intelligence Division «Regional File», 1922–1944, Manchuria. Box 2432. Folder 4.

[591] Travel in Manchoukuo. P. 126. В 1940-х годах на Ганьчжурской ярмарке были организованы различные развлечения, например китайская опера, небольшой открытый кинотеатр. После 1945 года ярмарка продолжилась в значительно более скромных масштабах: Анучин В. А. Географические очерки Маньчжурии. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1948. С. 157–163; Sneath D. Changing Inner Mongolia: Pastoral Mongolian Society and the Chinese State. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 69–70.

[592] NARA. RG 165. Military Intelligence Division «Regional File», 1922–1944, Manchuria. Box 2426. Folder 10.

[593] Fleming P. To Peking. P. 155.

[594] См., например: Kaplonski Ch. Prelude to Violence: Show Trials and State Power in 1930s Mongolia // American Ethnologist. 2008. Vol. 35. № 2. P. 321–337.

[595] Дипломатическая история взаимоотношений Внешней Монголии и Советского Союза с 1929 по 1939 год описана в: Boikova E. Aspects of Soviet-Mongolian Relations, 1929–1939 // Mongolia in the Twentieth Century: Landlocked Cosmopolitan / Ed. S. Kotkin, B. A. Elleman. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 107–121.

[596] Об отношении русских Маньчжоу-го к японцам см.: U. S. Department of State, Office of Intelligence Research. P. 23.

[597] Официальная статистика зарегистрировала в 1930 году в Трехречье 4619 этнических русских: ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 1. Д. 218. Л. 1–27, здесь л. 17.

[598] РГАСПИ. Ф. 514. Оп. 1. Д. 773. Л. 56 об.

[599] См.: Urbansky S. Der Kosake als Lehrer oder Exot? Fragen an einen Mandschukuo-dokumentarfilm über die bäuerliche russische Diaspora am Grenzfluss Argun’ // Osteuropäische Geschichte und Globalgeschichte / Ed. M. Aust, J. Obertreis. Stuttgart: Steiner, 2014. S. 103–105, 116–121.

[600] Например: Кусочек старой России в Маньчжурию // Время. 1944. 7 июня. Подобные истории о размеренной жизни забайкальских казаков в Трехречье печатались в «Рубеже», иллюстрированном харбинском русскоязычном журнале. Например: Русские деревни за рубежом // Рубеж. 1933. 6 мая. С. 12–13; В просторах цветущего Трехречья // Рубеж. 1941. 7 сент. С. 8–9.

[601] О миссии БРЭМа см.: Breuillard S. General V. A. Kislitsin: From Russian Monarchism to the Spirit of Bushido // South Atlantic Quarterly. 2000. Vol. 99. P. 128–131; Аблова Н. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае. С. 305–320; NARA. RG 165. Military Intelligence Division «Regional File», 1922–1944, Manchuria. Box 2427. Folder 4.

[602] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 2. Д. 32. Л. 37–39; Оп. 1. Д. 56. Л. 122 – 122 об.

[603] Там же. Оп. 2. Д. 32. Л. 18.

[604] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 2. Д. 13. Л. 136–137.

[605] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 1. Д. 204. Л. 11–12; Д. 270. Л. 81.

[606] РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 510. Л. 51–60, здесь л. 59–60.

[607] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 2. Д. 13. Л. 87–90.

[608] Manzhouli juxing pai gong dahui // Binjiang Shibao. 1936. 23 Dec. P. 3.

[609] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 1. Д. 56. Л. 196–201.

[610] Вечер казачьей молодежи // Время. 1944. 24 марта; Гастрольная поездка Кружка Русской Молодежи в Маньчжурию // Захинганский голос. 1945. 3 июля.

[611] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 1. Д. 189. Л. 105–110, здесь л. 106–108. См. также: Вести из Маньчжурии // Время. 1943. 6 марта; Главное Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии // Великая Маньчжурская империя: К десятилетнему юбилею. Харбин: Изд. Гос. орг. Кио-ва-кай, 1942.

[612] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 1. Д. 56. Л. 150 – 150 об., цитата на л. 150 об.

[613] Ген. Ф. Власьевский в гор. Маньчжурия // Захинганский голос. 1944. 24 окт. С. 2.

[614] «Общество согласия» (Кёвакай) было создано в рамках стратегических действий по устранению сопротивления режиму Маньчжой-го и расширению политического контроля над людьми, проживающими в городе Маньчжурия: Young L. Japan’s Total Empire: Manchuria and the Culture of Wartime Imperialism. Berkeley: University of California Press, 1998. P. 287–290.

[615] Праздник георгиевских кавалеров в Маньчжурии // Время. 1943. 16 дек. С. 3; Сегодня – противовоздушная оборона // Захинганский голос. 1944. 18 июля. С. 2; В городах и на линии. Г. Маньчжурия // Время. 1945. 27 фев. С. 3.

[616] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 1. Д. 189. Л. 105–110 (здесь л. 109), 141 – 141 об.; Д. 56. Л. 152 – 152 об.; Военная подготовка в Захинганье прошла блестяще // Захинганский голос. 1944. 1 авг. С. 2; Организован Союз резервистов // Время. 1945. 6 фев. С. 3.

[617] РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 489. Л. 1–2. В этом деле описываются десятки инцидентов, произошедших впоследствии вдоль верховья Аргуни, например два столкновения между советскими и маньчжурскими солдатами в феврале 1939 года у Староцурухайтуя. См. также: Там же. Л. 5–6, 32–33. О нарушения советского воздушного пространства см., например: РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 512. Л. 80. См. также описание инцидентов вдоль советско-маньчжурской границы китайскими дипломатами: Dongbei juan. Waijiao bu dang’an congshu. Bianwu lei / Ed. Waijiao bu. Taibei: Waijiao bu. 2001. Vol. 1. P. 178–184.