Мой рот открывается, но выходит только вздрагивание, когда я пытаюсь сесть. Мне требуется несколько глубоких вдохов, прежде чем я могу говорить.
— Подожди…
Он останавливается, его спина затенена серебром полумесяца, но он не оборачивается.
— Я…
Слова теряются. Чего я хочу? Чтобы поговорить? Услышать от него что-нибудь, кроме того, что я хорошая, грязная шлюха и игрушка? Боже. Я начинаю казаться жертвой, и я ненавижу это чувство.
Я не хочу быть жертвой.
— Мы можем… поговорить? — наконец бормочу я.
— Одно слово, — говорит он со спокойствием, которое никогда не использует, когда шепчет мне на ухо грязные слова. — Только у тебя есть на это право
— Но…
— В следующий раз сражайся сильнее, и я, возможно, дам тебе насладиться этим.
И с этими словами он исчезает между деревьями.
Я сглатываю, горький привкус застревает в горле. Я хочу последовать за ним, но моя неспособность двигаться удерживает меня на месте.
Несколько минут я просто лежу там. Мой взгляд теряется в темноте леса и пыльном покрывале звезд над головой. Порыв ветра развевает мои влажные волосы и оставляет мурашки на моей обнаженной коже.
Я медленно сползаю в сидячее положение, тихо поскуливая из-за боли между ног, на сосках, заднице, горле, челюсти. Везде.
Это требует от меня усилий, мне не нужно вставать и брать себя в руки. Ну, насколько это возможно, учитывая мои порванные шорты и трусики.
Я наклоняюсь, чтобы взять свой телефон, который я спрятала на краю скалы, когда пришла сюда. Я по глупости приехала в шесть сорок пять, потому что была слишком взволнован.
И это чувство трепета просочилось в мою повседневную жизнь.
Сегодня я обратила внимание на людей так, как никогда раньше. Я заметила, как они ходили и разговаривали, как они смеялись и хмурились. Я даже остановилась, чтобы полюбоваться красотой Блэквудского леса и его высокими деревьями.
И это связано с ощущением себя живой после многих лет простого… существования.
Это радостное возбуждение после отчаяния.
Раньше я дышала только воздухом; теперь я дышу жизнью. Та же самая жизнь, за которой я ходила к бесчисленным психотерапевтам, чтобы вернуться, но так и не смогла этого сделать.
Оказывается, согласие на гребаную фантазию могло быть ответом с самого начала.
И мысль о том, что меня ждет еще многое, наполняет меня болезненным предвкушением. Но есть и горький привкус, который не исчез с тех пор, как он оставил меня.
Во второй раз.
Я замираю с телефоном в руке, когда нахожу несколько пропущенных звонков. Одно от мамы, одно от Люси и одно от Кая.
Мое сердце замирает, когда я нажимаю на кнопку вызова и медленно иду по дорожке к тому месту, где оставила свою машину.
Я несколько раз прочищаю горло, боясь того, как звучит мой голос после всех криков и рыданий, которые произошли не так давно.
ПИ отвечает после нескольких гудков.
— Кай слушает.
— Это я, Наоми. Ты звонил мне?