И он довольно сильно щелкнул Петю по носу.
Петя еще пуще заплакал.
— Уходи, дядька!.. — вдруг закричал он.
— А, вот ты какой, — с раздражением, хотя стараясь улыбнуться, сказал Рвач. — С тобой играют, а ты злишься… Хорош гусь…
— Я… не… гу…гусь.
— А гусь, да еще, выходит, плаксивый, глаза на мокром месте. Ы-ы… Ы-ы… Рева-корова… Маменькин сынок…
Катя почувствовала, как кровь у нее в сердце словно закипела.
— Молчи, — крикнул снова Рвач, — ухи оборву… Паршивец…
— Сами вы молчите! — крикнула Катя вне себя от гнева. — Не смейте ругаться…
— Ах, какая еще мамзель-стрикозель… Па-аду-маешь. Пардон…
Он встал и по-дурацки расшаркался.
— Извиняюсь… Какая фря…
И так как Петя продолжал голосить все сильнее и сильнее, он гаркнул.
— Заткнешься ты или нет, сволочь такая!
И протянул руку к Петиному уху. Катя вся дрожа, изо всех сил хватила его кулаком по руке.
— А, ты драться!.. Дрянь вредная.
И, схватив Катю за шею, он пихнул ее прямо в дверь.
Дверь растворилась и Катя наткнулась на входившего как-раз в этот миг человека.
Это был старичок небольшого роста, давно небритый, одетый в какой-то халат, похожий на арестантский или больничный.
Это был сосед по комнате, Иван Петрович, отец Зины. Катя уж несколько раз встречала его в коридоре.
— Что вы здесь безобразничаете, гражданин, — сказал он слегка осипшим голосом. — Мало того, что вы мешаете служащему спать после трудового дня, вы еще детей истязаете.
— А вас что, позвольте спросить, звали?
— Я сам пришел на ваше безобразие… которое прошу немедленно прекратить…
— Вот тебе…
Рвач поднес к носу кукиш.
— А вот тебе еще…
Он поднес второй кукиш.
— В таком случае я схожу за милицией…
И, сказав так, Иван Петрович направился по коридору к выходной двери.
Какая-то женщина с любопытством выглядывала из противоположной двери.