— Ветер отшибает…
Однако дрова затрещали, и печурка загудела.
— Правильно, мамаша… Теперь чайничек… Да сковородочку оладышек напечь.
— Еще что…
— А как же, после трудового дня…
— Правильно тебя прозвали: Рвач… Со всего норовишь свое удовольствие сорвать…
— Ну, а иначе какой смысл жить на свете… Вы, мамаша, если рассудить, тоже рвачиха…
— Ну уж я.
— А как же… Дела же у вас идут вертиколепно.
— Не очень-то… А главное страшно… прознали многие… Боюсь, не обыскали бы…
— Да… Вам, мамаша, надлежит по Лубянке почаще прогуливаться… для привычки.
— А ну тебя… Типун тебе на язык… Дурень.
— Мамаша! К чему же такие слова!
В дверь постучали.
— Кто там?
— Варвару Петровну можно видеть?
— Можно.
В комнату вошел худой человечек в дрянной шубенке, в шапке и в сапожках из зеленого бобрика.
Он подозрительно поглядел на Рвача, но тот ухмыльнулся:
— Я свойский.
— Рафинаду можно? Фунтиков пять!
Варвара Петровна покосилась на Рвача.
— Можно… только… вы оба выйдите… Мне тут при вас шарить неудобно.
— Ох, шалавая мамаша.
— Что ж, выйти можно.
Они вышли за дверь и стояли молча в темном коридоре, прислушиваясь к глухой возне, происходившей в комнате.
— Ну, скоро, что ли?
— Идите…
Варвара Петровна держала в руках мешочек с сахаром…
— А сколько стоит?