– Я не буду просить тебя остановиться, – сказала я, и он поднял на меня глаза. – Более того, я собираюсь найти способ помочь тебе.
Он тут же покачал головой.
– Ни за что, Алина…
– Не надо, – перебила я с мягкой решимостью. – Не смей говорить мне, что это слишком опасно. Любить тебя сейчас тоже опасно, но я не смогла бы перестать, даже если бы попыталась. Твое призвание – это мое призвание. Мы сделаем это вместе. Вспомни, что ты всегда мне говоришь?
– Мы созданы друг для друга, – прошептал он, его взгляд оставался серьезным. – Даже если так, я не могу позволить тебе рисковать больше, чем ты уже рискуешь.
– Ты не можешь позволить или не позволить мне что-либо, Томаш, – мягко возразила я, и он грустно, неохотно улыбнулся мне. – Я не знаю, насколько мне удастся помочь, но я должна попытаться. Даже если моя роль сведется к тому, чтобы просто раздобыть чуть больше еды для матери и ее драгоценного малыша. Но теперь… – Я глубоко вздохнула и оглянулась на поля. Я не слышала, как мама зовет меня, но, конечно, она звала и, вероятно, уже собиралась прийти за мной. – Меня не было слишком долго, мне нужно возвращаться.
Я коснулась губами его губ. Томаш Сласки был истощен физически и разбит эмоционально. Но между нами теперь была новая степень честности – близость, не похожая ни на что, испытанное раньше, рожденная в глубочайшей уязвимости.
Он позволил мне разглядеть себя, каждую частичку – даже его стыд. А взамен я предложила понимание и принятие. Пройдут годы, прежде чем я пойму, насколько глубоким был этот момент, каким облегчением он стал для Томаша. Однако в то время я делала только то, что подсказывала мне любовь. Я действовала по наитию.
– Я люблю тебя, – проговорил он. Я поцеловала его напоследок и закрыла глаза, чтобы вдохнуть его запах.
– Я тоже люблю тебя, Томаш. И ты не чудовище, только не для меня. – Я смотрела на него не отрываясь, и слезы снова навернулись на глаза. – Ты герой, любовь моя. Знаю, что ты так не считаешь. Но однажды ты в этом убедишься.
Когда в тот день я спустилась с холма, мама пристально взглянула на меня.
– Ты плакала? – забеспокоилась она.
– Что? – Я притворилась, что не понимаю. – А… нет… возможно, у меня начинается простуда.
– Простуда, – повторила она, вздыхая, затем, почти про себя: – Алина думает, что у нее простуда.
Было понятно, что она мне не поверила, но мне было недосуг беспокоиться об этом.
Я уже думала об ужине и о том, сколько я смогу спрятать для Томаша и его друзей.
Глава 16
Алина
Лето 1941 года клонилось к осени, и к этому времени башня дыма, которая пугала меня в первое время, теперь была всегда. Едкая вонь, так встревожившая меня, когда появилась впервые, стала такой же привычной, как запах куриного помета в полях. Хлопья странного серого пепла появлялись на моей одежде и в моих волосах, а когда не было ветра, оседали на полях. Я научилась не замечать его. Мне пришлось это сделать, потому что от него попросту не было спасения.
Томаш все еще жил в лесу без укрытия, и у него было очень мало одежды – настолько мало, что я задумалась о том, как тайно передать ему вещи моих братьев, прежде чем похолодает еще больше.
Я знала, что он уже мерзнет – иногда по утрам, придя к нему, я обнаруживала, что он дремлет в развилке ветвей, потому что теперь по ночам он не высыпался – ему нужно было сворачиваться калачиком, чтобы сохранить тепло, и он дрожал всем телом, а его губы синели от холода.
– Ты ведь дружишь с Надей Новак, верно? – поинтересовалась я однажды.
Он напрягся.
– Да, я знаком с ней.
– Стало немного холоднее. Ты не мог бы пока оставаться у нее? Или прятаться там с кем-нибудь из своих еврейских друзей?
– Нет, прятаться у Нади слишком рискованно… даже пытаться это сделать. А что касается моих друзей, то из их укрытий слишком трудно выбираться. А мне нужно иметь возможность уходить каждую ночь, чтобы добывать пропитание.
Я поверила ему, когда он сказал, что найдет способ пережить холода, но я беспокоилась о том, как далеко он собирается зайти в своих попытках помочь друзьям. Теперь я понимала, что чувство вины, которое он испытывал из-за своих действий в Варшаве, руководило каждой его мыслью. Он уже взял на себя одну самоубийственную миссию и выжил; сколько времени пройдет, прежде чем он сделает это снова?
Я думала об этом утром, когда шла на встречу с ним, настолько погруженная в свои мысли, что совершенно не обращала внимания ни на что вокруг. Я услышала впереди какое-то движение и подняла взгляд. Я смотрела прямо в глаза солдату, который стоял всего в нескольких футах от меня. Я была так поражена, что невольно вскрикнула. Пронзительный звук эхом разнесся по всему лесу, а солдат снял с плеча винтовку и направил мне в лицо.
– Пожалуйста, – прохрипела я, мотая головой. – Пожалуйста, не надо.
Он выпалил в меня немецкую скороговорку, но я не поняла смысла и тупо уставилась на него. Я подняла руки над головой на случай, если он потребовал этого, но он бросил на меня нетерпеливый взгляд и, к моему удивлению, спросил по-польски:
– Что ты здесь делаешь?