– Однажды я патрулировал гетто и увидел его. Саула Вайса.
– Твоего друга-хирурга?
– Да. Его и его жену Еву тоже забрали туда. Их вытащили из благоустроенной квартиры рядом с больницей в жалкую комнату в гетто, которую им пришлось делить с двумя другими семьями. Сначала я притворился, что не узнал его, потому что мне было стыдно оказаться причастным к тому, что с ним происходило. Я отвернулся от него и прошел еще немного, а потом оглянулся… и знаешь, что он сделал? Он улыбнулся мне! По-доброму, Алина! Он улыбнулся мне! – Я едва могла разобрать последние слова Томаша, потому что он снова зарыдал. Я тоже расплакалась, наклонилась и поцелуями стерла слезы с его щек, уткнулась носом в его нос.
– Я здесь, любовь моя, – прошептала я. – Продолжай говорить со мной.
– Он должен был ненавидеть меня, только он отказался унижать себя ненавистью. У нас была общая история, дружба – и даже в этих обстоятельствах он проявил ко мне теплоту. Саул Вайс потерял все из-за таких людей, как я: людей, у которых не хватило смелости занять твердую позицию. И все же он предпочел улыбнуться. Это был тот день, когда у меня внутри все разбилось, и я понял, что больше не смогу этого выносить.
– Как ты выбрался из Варшавы?
– Канализация, – ответил он, затем прижался своим лбом к моему и на миг замолчал, собираясь с мыслями. – Мы пробрались через канализацию: я, Саул и его жена Ева.
– Ты предложил им сбежать с тобой?
– Нет. – Он горько рассмеялся и снова поник. – Ты все еще думаешь, что я герой этой истории, Алина, но я пытаюсь сказать тебе, что я злодей. Они предложили мне сбежать с ними. Я вернулся, чтобы извиниться перед Саулом. Я затащил его в пустую витрину магазина, потому что мне нужно было сыграть роль, но как только мы остались одни, я расплакался, и несколько дней спустя, когда пришло время побега, он позвал меня пойти с ними, он достаточно мне доверял. Они потратили последние деньги, чтобы заплатить проводнику, который провел их через канализацию. Честно говоря, я думал, что этот план – чистейшее самоубийство, собственно, поэтому я и согласился сбежать. У меня не было мыслей о том, что я буду делать, если у нас получится, потому что это казалось невозможным. Однако смерть была намного лучше, чем оставаться там в этой форме и умирать от гнили внутри. Никто не был удивлен больше меня, когда мы выбрались на дневной свет на окраине Варшавы. У Саула и Евы не было никакого конкретного плана, поэтому мы отправились пешком – мы жили под мостами и в сараях в течение нескольких месяцев на обратном пути сюда.
– Но… как? Вы проделали весь этот путь пешком? Это сотни миль, Томаш. Это…
– Почти невозможно, верно? – печально согласился он. – Тогда ты понимаешь, к чему я клоню. Мы так часто были на грани, что я все время думал, что в ближайшее время все закончится… но удача, или Бог, или судьба были на нашей стороне, потому что в конце концов мы столкнулись с сочувствующим фермером, который связал нас с сетью Zegota[11] – это подпольный совет по оказанию помощи евреям, поддерживаемый правительством в изгнании. Без их помощи мы бы никогда не смогли пересечь границу Генерал-губернаторства[12].
На некоторое время мы погрузились в напряженное молчание. В конце концов я опустилась на землю рядом с ним и обняла его за талию, положила голову ему на грудь. Я позволила своему разуму вызвать в воображении образы всего, что он мне рассказал, даже те, какие я не хотела представлять, потому что теперь они были частью жизни Томаша, и я хотела знать и понимать его всего.
Некоторое время он, откашлявшись, добавил:
– Ты должна понять, Алина. Саул и Ева спасли мне жизнь, и я поставил перед собой задачу помочь им. Они спрятаны поблизости, и пока я не смогу отплатить им, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь им прятаться.
– Ты крадешь для них еду?
– Да, если получается ее найти. Иногда я ловлю птиц, иногда белок. Я ворую у фермеров, когда могу, – и только потому, что знаю: нацисты все равно все забирают, так что в действительности я ворую у них. Я взял яйца из вашего курятника, у вас так много несушек, и я подумал, что их не хватятся… Но это случилось, когда я был по-настоящему в отчаянии.
Я чувствовала, что должна произнести эти слова вслух – просто чтобы дать всему этому название. Мне потребовалось еще несколько минут, чтобы набраться смелости, и даже тогда меня хватило лишь на то, чтобы прошептать их:
– Вы помогаете евреям скрываться. Да?
– У меня есть три группы друзей, скрывающихся в окрестностях вашей фермы, включая Саула и Еву. Остальные прячутся в домах в поселке, и время от времени я тоже помогаю им, но обычно им приносят еду другие, работающие с Zegota. Пробираться тайком по городу невероятно опасно.
– Все, что ты только что сказал, невероятно опасно! – воскликнула я, отстраняясь от него. – Неужели ты не понимаешь? Нацисты издали указ, что если вы поможете еврею хотя бы стаканом воды, они убьют вас и всю вашу семью! Как ты мог даже не рассказать мне об этом?! Я – твоя семья, Томаш, и Эмилия тоже. Ты мог бы просто спрятаться один, без них, и это было бы гораздо менее опасно.
– У Саула и Евы новорожденный ребенок, – прервал меня Томаш, выражение его лица внезапно стало жестким.
Я моргнула, глядя на него.
– Ребенок?!
– Да. Ева родила несколько недель назад, сразу после того, как мы вернулись сюда. Тиква не может есть ничего, кроме грудного молока, а у Евы оно пропадет, если мне не удастся достать для нее еды. По-твоему, я должен позволить новорожденному голодать, Алина? – Он выдержал мой пристальный взгляд, привкус явного разочарования заставил его чеканить каждое слово. – Саул – прекрасный человек, гораздо лучший человек, чем я. Но он еврей, поэтому захватчики заставили бы его голодать, как животное, или, что еще хуже, заперли бы его в лагере и заставили бы работать до смерти. А этот ребенок – самая красивая маленькая куколка, которую я когда-либо видел! Но она родилась у еврейских родителей, так что, полагаю, она тоже заслуживает смерти. Ты бы нажала на спусковой крючок у ее виска?
– Не говори так! – яростно запротестовала я. Я плакала, потрясенная и напуганная, вот только Томаша мои слезы не смутили.
– Но это то, что ты имеешь в виду, когда говоришь мне, что я должен бросить их. – Его лицо стало очень печальным, взгляд умолял меня понять его. – Вот почему я не собирался сообщать тебе, что я здесь. Я собирался остаться в укрытии и найти способы помочь тебе, но я никогда не собирался показываться тебе на глаза. Я знаю, это было жестоко, но так было бы безопаснее для тебя. Я бы предпочел нашу любовь чему бы то ни было, ты ведь знаешь. Но я не выберу тебя вместо того, что правильно, не в этот раз. Я не был бы тем человеком, которого ты заслуживаешь, если бы не помог этим людям. – Он резко остановился и провел рукой по волосам, на его лице отразилось разочарование. – Чудовища не заслуживают такой великой любви, не так ли? Я должен доказать, что я не чудовище. Пожалуйста, не проси меня остановиться. Пожалуйста.
Риски, на которые шел Томаш, были неприемлемы – но все в жизни в те дни было неприемлемо, потому что каждый раз, когда мы покорно принимали свою судьбу, все всегда становилось еще хуже. В тот момент меня словно осенило. Мы должны были сражаться – даже не имея пистолетов и пулеметов, просто чистой силой нашего духа, и для каждого из нас сопротивление означало что-то свое. Для меня сопротивление означало бы делать то, что необходимо Томашу, даже если это означало верную смерть для нас обоих. Я храбро встретила эту мысль, даже слегка смутившись собственной смелости. Откровения Томаша заставили меня задуматься не о том, был ли он тем, кем я его считала, а о том, была ли я той, кем считала себя. Даже зная наверняка, что мои отношения с ним были, по сути, смертным приговором, я ничуть не была напугана.
С годами я приняла мнение окружающих о себе как о маленькой, хорошенькой и хрупкой девушке, слишком нежной, чтобы быть полезной на ферме, и даже избалованной, ленивой, незрелой и, может быть, даже немного глупой.
Определенно не храброй. И уж конечно, не героической и не благородной.
Но если бы я действительно была трусливой, мысль о том, чтобы рисковать своей жизнью ради Томаша, обратила бы меня в камень. Я бы пробежала миллион миль в другом направлении. Но в тот момент все, чего я хотела – это найти способ обезопасить его, дать ему покой, помочь его друзьям. Любовь, которую я испытывала к нему, была так велика, что затмила мои страхи и взвалила на мои плечи его бремя, как свое собственное. Наша любовь теперь была зеркалом, и в нем я впервые смогла ясно увидеть себя. Я не видела избалованную, глуповатую девчонку, влюбленную в своего школьного друга. Я видела женщину, которая чувствовала очень бескорыстную, очень взрослую любовь.
[11] Польское кодовое название подпольного Совета помощи евреям. «Жегота» существовала с декабря 1942 года вплоть до освобождения Польши в январе 1945 года.
[12] Административно-территориальное образование на территории оккупированной нацистской Германией в 1939 году Польши. Некоторые регионы Польши были аннексированы нацистской Германией как рейхсгау или даже обычные районы и не входили в состав Генерал-губернаторства.