Дом Нади находился в Тшебине, прямо на нашей стороне города, всего в нескольких улицах. Я могла бы сбегать туда, поговорить с ней и вернуться домой меньше чем через полчаса.
Я обернулась на наш участок и наткнулась на пристальный мамин взгляд.
– Я не была уверена, должна ли я тебе об этом рассказывать. Знаю, что твои родители никогда не отпустят тебя к ней, – сказала Юстина, проследив за моим взглядом. Я сглотнула и кивнула. – Хотя я не могла не сказать. Если Филипе… еще раньше… ну, если бы у кого-нибудь были известия… Любая весточка! Я бы хотела знать.
Могла ли я попросить Труду навестить Надю вместо меня? Я сразу же отбросила эту мысль. Она никогда бы не решилась на это, даже через миллион лет уговоров. Впрочем, даже если бы я смогла убедить ее сделать это, я бы никогда не простила себе, если бы Надя была замешана в чем-то опасном и это имело последствия для моей сестры и ее семьи. Какие бы новости ни были у Нади о моем Томаше, я сомневалась, что она узнала об этом без риска.
– Что ты собираешься делать? – спросила Юстина.
Я приподняла подбородок, совсем чуть-чуть.
– То единственное, что могу.
Ночь была не по сезону прохладной, но я оставила окно открытым, чтобы родители не услышали скрип деревянной рамы, когда придет время вылезать наружу. Я сидела на кровати, полностью одетая, прячась под ворохом одеял, страшась момента, когда мне придется покинуть теплый дом. Светила полная луна, которую временами закрывали клочки облаков. Я ждала, глядя в окно и наблюдая, как появляется и исчезает лунный свет.
Сколько историй я слышала за месяцы, минувшие с начала войны, о том, как кто-то ушел из дома и просто не вернулся? Иногда семьям удавалось узнать о судьбах ушедших, но чаще всего эти люди просто исчезали. Я не могла попросить у мамы свое удостоверение, и мои родители наверняка застукали бы меня, если бы я попыталась найти его сама, так что мне пришлось сбежать без документов, в комендантский час. Я понимала: если солдаты хотя бы увидят меня, мне конец.
Чем все это может кончиться для семьи? Неужели родители проснутся завтра и обнаружат, что я пропала, и никогда не узнают, что со мной стало? Они просто не переживут этой потери, тем более теперь, когда наши мальчики мертвы. И ферма без меня окончательно придет в упадок, и тогда солдаты заберут и родителей.
Или я бы вылезла в окно, быстро взбежала на холм, спустилась с другой стороны без происшествий, постучала в дверь Нади и уговорила ее рассказать мне все, что она знает. Пусть даже новости плохие – по крайней мере, сейчас я была готова услышать любую правду. Я представила, как рыдаю на обратном пути, и почувствовала, как напряглись мои мышцы. Существовала вероятность, что этот поход станет концом, а не началом.
Когда-то я убедила себя, что отсутствие новостей лучше, чем плохие новости, но в тот момент у меня не было ни малейшего шанса получить к ним доступ. Теперь же, когда я знала, что могут быть новости о Томаше, ожидающие меня на другой стороне холма, я никак не могла сидеть спокойно. Я бы прошла сквозь огонь ради этой новости. Я просто надеялась и молилась, чтобы мне не пришлось этого делать.
Я должна была рискнуть, потому что риск, на который я шла, мог все для меня изменить. Если бы я узнала, где Томаш, я могла бы попытаться выяснить, как до него добраться.
И с этой мыслью я осторожно вылезла через окно. Воздух был таким прохладным, что мое дыхание превращалось в пар. Я проглотила свой страх, посмотрела в сторону холма и заставила себя бежать.
В любой обычный день я была медлительна и довольно неуклюжа, но сейчас волнение было на моей стороне, и я двигалась так быстро, как только могла. Я не пошла по пути, по которому ходят все остальные, потому что это был не самый короткий маршрут, и я подозревала, что именно на нем меня может поджидать нацистский патруль. Я никогда не видела солдат в лесу, но даже будь они там, они не знали эту территорию так хорошо, как я. Я взбиралась на холм сотни раз, в любую точку, куда только можно было взобраться. Лучшие минуты моей жизни прошли на его вершине, и я знала это пространство так, как знала свое собственное тело.
Поэтому я поднялась по самой крутой части склона: самой прямой, но и самой сложной дороге в город. Я совершенно запыхалась еще до того, как добралась до верхушки, однако заставила себя продолжать идти, даже когда мои легкие, казалось, вот-вот лопнут, а сердце так сильно колотилось в груди, что я искренне боялась, что люди могут услышать это даже в нескольких милях отсюда.
Когда я приблизилась к вершине, у меня по затылку пробежало покалывание, и как только я определила это как ощущение, что за мной наблюдают, где-то позади меня раздался хруст ветки. Я сказала себе, что это мое воображение, но ощущение, что я не одна, не ослабло, даже когда я пошла быстрее, и вскоре я была уверена, что слышу позади мягкие шаги. Была это паранойя или там действительно кто-то шел? Я не могла рисковать и останавливаться, чтобы проверить. Я сказала себе, что это, вероятно, Юстина – возможно, она собиралась составить мне компанию? Потом я сказала себе, что это мама или папа, которые идут за мной по пятам. На миг это показалось наихудшим сценарием. Быть пойманной ими – ужасно; их разочарованию и гневу было бы трудно противостоять.
Впрочем, здравый смысл быстро исправил это мнение, потому что, конечно, быть пойманной родителями при попытке ускользнуть из дома – далеко не худший исход. И с приближением этих шагов я действительно стала молиться, чтобы это были папа с мамой, бросившиеся за мной вдогонку, потому что теперь я окончательно уверилась, что сзади кто-то есть. Кто-то определенно преследовал меня по лесу. Кто-то, кто не хотел называть себя. Мама или папа окликнули бы меня. Как и Юстина.
Меня больше не волновало, доберусь ли я до дома Нади – откровенно говоря, теперь я даже не была уверена, что мне следует идти туда, даже если каким-то чудом я доберусь до вершины холма, а затем спущусь с другой стороны целой и невредимой. Потому что если меня преследовал патрульный, какое невинное объяснение я могла бы дать своему полуночному бегу через лес?
И теперь я уже не бежала, я неслась вперед, спасая свою жизнь. С тех пор, как началась война, я натерпелась страха, но то, что я чувствовала в этот момент, было глубже, чем просто страх. Это было какое-то инстинктивное бегство всего моего существа от опасности, я была уверена, что смерть вот-вот настигнет меня, и ощущала ужас от этого осознания каждой клеточкой своего тела.
Приблизившись к поляне, я неожиданно услышала свое имя. Это был не крик и даже не зов, это был отчаянный шепот, и когда мой мозг зафиксировал этот звук, паника, неверие и облегчение слились так внезапно, что все мои мысли спутались. Я бежала слишком быстро, чтобы внезапно остановиться, но все равно попыталась это сделать, одновременно оборачиваясь, чтобы посмотреть, правильно ли я определила владельца голоса. Поэтому неудивительно, что я оказалась на спине в грязи, моя голова кружилась, пока я наблюдала, как преследователь наконец нагоняет меня и опускается на землю рядом.
– Когда я отдышусь и ты отдышишься, ты объяснишься, Алина Дзяк, – пропыхтел Томаш. Его голос звучал измученно, но в его шепоте чувствовалась нотка добродушного юмора. – Как ты вообще узнала, что я здесь? Я был так осторожен. Это все из-за яиц, да? Я знал, что забрал слишком много. Ты злишься, что я обокрал твою семью? Я сделал это только потому, что у вас так много кур… Я не думал, что это будет заметно.
Я потерла голову, нащупывая шишку. Неужели я сама себя вырубила? Должно быть, последние минуты мне чудилось, что за мной гонятся, и теперь у меня были галлюцинации на основе моего самого глубокого желания. Но мои пальцы не могли нащупать шишку – ягодицы пульсировали от боли, но по большей части я была целой и невредимой. Кроме того, если я не пострадала, почему я вдруг увидела Томаша? Неужели я сошла с ума?
– Я… – попыталась я заговорить, но слова застряли во рту. Я была слишком смущена, чтобы надеяться. Луч лунного света внезапно упал на его лицо, и я прищурилась, пытаясь понять, что я вижу. Это были волосы Томаша, отросшие, но такие знакомые, и красивые глаза Томаша, едва различимые в темноте, и лицо Томаша, пусть даже скрытое под спутанной бородой. Еще до того, как появилась надежда, меня неумолимо потянуло к нему. Я поняла, что ползу по земле, а слезы текут из моих глаз. Мне все еще было страшно, но теперь я просто боялась поверить собственным глазам. – Я…
– Ты ушиблась? – спросил он и преодолел оставшееся расстояние, чтобы встретиться со мной. Я протянула руку, чтобы недоверчиво, осторожно коснуться его лица, просто подушечками пальцев, на случай, если от слишком резкого прикосновения он исчезнет. Но Томаш не был так нерешителен – он обхватил мое лицо руками и посмотрел на меня сверху вниз, внимательно изучая выражение моего лица.
– Алина, боже, Алина, пожалуйста, скажи мне, что тебе не больно! Я не могу этого вынести. Прости, что погнался за тобой – я пытался привлечь твое внимание, не крича, но не знал, как это сделать, чтобы они не смогли найти меня здесь. – Я продолжала смотреть на него с недоверием, и он вдруг опустил руки мне на плечи и легонько встряхнул меня. – Алина, любовь моя, ты меня пугаешь. Пожалуйста, скажи мне, что с тобой все хорошо.
Я сделала единственную разумную вещь, учитывая обстоятельства: я ударила его. Мои руки все еще были сжаты в кулаки, и я снова и снова, рыдая, колотила по его груди.
– Томаш! Я тебя пугаю?! Это ты напугал меня до полусмерти!
Он отвел мои руки в сторону, притянул меня, усадил к себе на колени и прижал мое лицо к своему плечу, прошептав:
– Тссс… Мне жаль, любовь моя, мне так жаль.