После церемонии Клод и его прекрасная невеста, одетая в платье от Dior, с букетом белых роз, прошли по проходу, широко улыбаясь. «Роскошный прием» состоялся в престижном парижском отеле de Crillon на площади Согласия, «квинтэссенции элегантности». «Это было настоящее событие, – писали газеты. – Редко встретишь сегодня на приеме столько блеска, пышности и утонченности!»
Несмотря на экстравагантность, свадьба была днем больших эмоций. Когда Жан-Жак встал, чтобы произнести тост, он попросил гостей поднять бокалы за членов семьи, которые ушли из жизни. Хотя Жан-Жак и не был особенно близок с двоюродным братом, он искренне желал ему самого лучшего. На смену прежним разногласиям пришло ощущение того, что они снова вместе, осознание прочности семейных уз. Перед тем как улететь с невестой в Нью-Йорк, Клод попрощался с семьей. И заверил, что вернется в Париж на Рождество; в тот момент всем казалось, что настало время созидания нового духа сотрудничества.
11
Конец эпохи
(1957–1974)
Каждое утро Жан-Жак, одетый в костюм с Сэвил-Роу и котелок, садился на восьмичасовой поезд из Доркинга в Лондон. Встречая знакомых в вагоне первого класса обменивался приветствиями: «Morning, Cartier», «Morning, Smith»; затем все утыкались в газеты. От вокзала Виктория до Грин-Парка одна остановка на метро, затем короткая прогулка мимо Ritz через Пикадилли, мимо задней части Королевской академии и отеля Brown's – к зданию, которое его отец превратил в лондонский шоурум Cartier полвека назад.
Те, кто обитал в доме 175 по Нью-Бонд-стрит, говорили, что чувствовали себя в нем, как в большой заботливой семье. Шурин Жан-Жака, Карл Натер, в прошлом продавец, теперь отвечал за административную сторону бизнеса, а Харджес, младший брат, присоединился к команде продавцов. Харджеса любили все, он был популярен как на работе, так и вне ее; частенько соблазнял коллег присоединиться к нему за бокалом вина в хорошем ресторане. Но Картье были не единственными, кого в фирме связывали семейные узы. В мастерских и магазине всегда были династии – начиная с тех дней, когда к первому сотруднику Cartier London Артуру Фрейзеру присоединился его сын Дональд.
К концу 1950-х ювелирная мода в Британии определялась элегантной сдержанностью. Отчасти это было связано с изменением распределения богатства после Второй мировой войны: обеспеченные люди были менее богаты, но их стало больше. Одновременно менялись и эстетические идеалы. Если раньше красота была связана прежде всего с предметами роскоши, сейчас она ассоциировалась с функциональностью. Современные товары длительного пользования – автомобили и бытовые электроприборы – пользовались популярностью, дизайн стал более индустриальным. Потребительские предпочтения сместились от чисто декоративных предметов – таких, как ювелирные изделия, к более полезным.
Несмотря на перемены, было ощущение преемственности и уверенности в том, что на руководство компании по-прежнему можно рассчитывать – оно позаботится о сотрудниках. Когда Жан-Жак узнал, что один из дизайнеров, Руперт Эммерсон, подыскивает себе жилье, он предложил ему коттедж в своем поместье в Доркинге. Эммерсон переехал с семьей и прожил там несколько лет. «Что касается отношений, существующих между руководством и персоналом, – отмечал позднее Эммерсон, – то достаточно только указать на стаж работы большинства сотрудников. Я начинаю свой тридцать четвертый год в фирме и работаю с коллегами, которые приближаются к пенсионному возрасту; они обращаются ко мне «молодой Эммерсон» – очень лестно, если бы только это было правдой!»
В мастерских старшие мастера обучали младших, продолжая традицию. Монтировщики и закрепщики сидели за верстаками, традиционный кусок кожи лежал на коленях, как фартук – чтобы предотвратить потерю или повреждение мелких предметов. По мере того как они работали и болтали, наполняя комнату трубочным дымом, кожаные фартуки покрывались мельчайшими частицами драгоценных металлов. Когда куски кожи изнашивались, их отправляли в специальную фирму, которая собирала с них драгоценную пыль.
В свои 40 с лишним лет Жан-Жак, будучи управляющим директором Cartier London и руководителем производства, курировал все аспекты творческого процесса – от покупки драгоценных камней до проектирования и производства в мастерских. Эта вертикальная интеграция дала ювелирным изделиям Cartier London того периода «ощущение органического целого», вспоминал один из бывших сотрудников. От искры идеи до окончательной полировки – все было сделано под одной крышей.
Однажды, вдохновленный вазой с орехами на столе во время Рождества, Жан-Жак решил создать небольшую коробочку для пилюль в форме грецкого ореха. Обычно лондонские мастерские делали все вручную, но в данном случае Жан-Жак предложил отлить грецкий орех из золота. Природа сделала такую прекрасную работу, что ее не надо улучшать. Мастерская была уже готова к работе, когда Жан-Жак остановил сотрудников. Они не могут отлить просто орех, объяснил он, это должен быть идеальный образец. Усевшись за стол с большим пакетом грецких орехов, он вытащил каждый из них, внимательно изучил и положил на стол. В конце концов, не найдя идеала, послал за другим пакетом орехов. Затем еще за одним. Для всех остальных орех был просто орехом, но не для Жан-Жака. Ему понадобилось три больших мешка, чтобы найти один безупречный орех, который был достоин того, чтобы его сохранили в золоте.
В других случаях личные заказы клиентов заставляли мастерские выкладываться по полной. Принцесса Лилиан де Рети покупала драгоценности не только у Cartier London, но и мастерам Жан-Жака было чем заняться. Ценя эстетическое чутье шурина, она предпочитала обращаться к нему за более творческими вещами. Когда, например, требовалась брошь в форме оленя, она приглашала Жан-Жака поехать с ней на охоту в Бельгию, чтобы увидеть величие оленей вблизи, а затем воплотить образ в бриллиантах и золоте. А когда пасынок Лилиан, король Бодуэн, решил сделать ей подарок на день рождения, он попросил Жан-Жака о личной встрече.
Король хотел заказать коробочку для косметики с охотничьей тематикой, но не был уверен, как именно это должно выглядеть. Жан-Жак, сидя во дворце, достал из сумки листок бумаги и тут же набросал эскиз: рога с королевским гербом и две переплетенные буквы Л – Лилиан и Леопольд. Внутри будут различные отделения для косметики и сигарет. Он предложил создать нечто оригинальное – например, футляр сделать из стали, что даст эффект оружейного металла. Король тут же одобрил предложение, и Жан-Жак отправился обратно в Лондон, взволнованный предстоящим творческим испытанием.
Вскоре он пожалел, что поспешил с оригинальной идеей. В отличие от золота, серебра или платины, сталь была невероятно сложным металлом для изготовления тонкого предмета. Потребовалось много попыток, прежде чем желаемый эффект был достигнут. С точки зрения работы эта вещь стоила Cartier London больше, чем клиенту. Но для Жан-Жака риск был оправдан. Результат оказался просто поразительным: серо-голубая сталь, напоминающая об охоте, оригинальный рисунок золотом на крышке, демонстрирующий положение Лилиан и ее любовь к спорту. Она была в восторге! И Жан-Жак гордился результатом, ибо смог раздвинуть границы ранее возможного.
Хотя его перфекционизм раздражал команду, Жан-Жак не мог не создавать нечто, что не было бы лучшим в своем роде. Это был урок, который он преподал всей команде: «Лучшего вполне достаточно». В 1958 году Жан-Жак финансировал премию за исключительные ювелирные навыки. Мемориальная награда Жака Картье, в память о его отце, вручалась ювелирной гильдией (объединение ювелиров, существующее со Средних веков в Лондоне) мастеру, создавшему поистине выдающееся произведение. «У нас было несколько замечательных клиентов, которые давали нам такие увлекательные работы, действительно бросали вызов, – вспоминал один из дизайнеров. – Каждый день отличался от предыдущего, ни одно украшение не повторялось». Он вспомнил некоторые причуды клиентов: комик Питер Селлерс принес 40 фотографий глаза своей подруги, чтобы Cartier мог создать кольцо с камнем такого же серо-голубого цвета (в конце концов они нашли идеальное совпадение… в ящике стеклянных глаз у офтальмолога). Английский актер Рекс Харрисон, который был женат 6 раз, неоднократно приходил за обручальными кольцами: «Ну вот, опять!» – весело говорил он, обсуждая заказ. В другой раз особенно запомнилась поездка на Даунинг-стрит.
Cartier попросили создать брошь в виде кленового листа – для подарка премьер-министра Великобритании Энтони Идена премьер-министру Канады. Жан-Жак поручил Деннису Гарднеру разработать несколько вариантов дизайна, которые были отправлены для утверждения на Даунинг-стрит. Однако это было не совсем то, что имела в виду жена премьер-министра, и она попросила Гарднера встретиться с ней дома, чтобы лично обсудить изменения. Одетый в свой лучший костюм, свежевыглаженную рубашку с накрахмаленным воротничком и котелок, вооруженный портфелем с бумагой для рисования и карандашами, дизайнер сел в такси вместе с Беллендже. Как только они расположились в гостиной дома 10 по Даунинг-стрит, миссис Иден объяснила, что предпочла бы менее жесткий дизайн кленового листа – «кружащийся на ветру». Гарднер, известный своей исключительной быстротой в работе, сразу же набросал эскиз, который был одобрен. Когда они почтительно попрощались, а Беллендже пообещал, что к канадскому визиту брошь будет готова, жена премьер-министра спросила, не следует ли ей позвать кого-нибудь из персонала, чтобы проводить их. Беллендже вежливо ответил, что в этом нет необходимости: «Мы здесь не впервые, мадам». Одобрительно кивнув, она позволила им самим найти выход, после чего, как позже вспоминал Гарднер, «мы оказались на кухне!». В такси на обратном пути Гарднер спросил Беллендже, когда тот в последний раз посещал Даунинг-стрит, 10, на что старший продавец признался: «Я был там не больше, чем на Луне!» Главное для Cartier – произвести впечатление.
В то время как трое братьев встречались раз в год, Жан-Жак почти не видел своих кузенов. Его швейцарский шурин Карл Натер и младший брат Харджес общались с Клодом в горах Санкт-Морица. У сына Луи была страсть к опасному спуску на скелетоне с Кресты. «До появления автомобиля и аэроплана те, кто спускался с Кресты, были самыми быстрыми людьми на земле». Идея прыгнуть в 75-фунтовые сани и мчаться вниз по горному ледяному каналу со скоростью 80 миль в час привлекает не всех, но Клоду это нравилось. Однажды, вспоминал наблюдатель, он летел так быстро, что пролетел по воздуху и оказался в усыпанном камнями ручье, удивив всех, когда вышел оттуда бодрым и невредимым.
Хотя многие из тех, кто оставался в офисе, рассматривали скоростной спуск на санях как спорт для богатых плейбоев, он требовал определенного уровня мастерства: «Среди тех, кто ближе всего подошел к овладению гладкой неподатливой поверхностью, – летчики-испытатели и студенты аэродинамики». Клод, служивший в ВВС США, вполне подходил для этой цели. В подтверждение своих способностей он был выбран для участия во французском чемпионате мира по бобслею, а также стал тренером французской олимпийской команды. В 1955 году он основал собственные соревнования Chaude Cartier Challenge Cup, которые существуют по сей день.
Харджес, в свою очередь, любил все, что связано с горами. Он был известен своим безграничным энтузиазмом и добротой: водил большой фургон в Санкт-Мориц, чтобы собрать измученных гонщиков и поднять их на вершину.
Взаимодействие между тремя филиалами происходило с помощью сотрудников. Жан-Жак опечалился, узнав, что его кузина Марион рассталась с мужем и Клодель ушел из Cartier Paris. В мае 1957 года, по указанию Пьера, Поль Кальметт, давний директор фирмы, занял пост нового президента Cartier S.A.
Как акционер, Жан-Жак был представлен в парижском совете директоров, и в 1957 году Марион попросили принять более активное участие в Cartier Ltd. «Я очень благодарна вам за то, что вы сделали меня директором, – писала она кузену. – Я действительно ценю это и сделаю все, что в моих силах». Они оба считали важным общность подхода между лондонским и парижским отделениями. Туссен не ездила в Лондон, но время от времени присылала из Парижа последние новости о работах фирмы, а Жан-Жак каждый месяц присылал на Рю де ла Пэ подборку последних работ своей команды. Если они нравились мадемуазель Туссен, она могла передать их в парижскую мастерскую и предложить клиентам.
Иногда Жан-Жак отправлял своих дизайнеров в Париж на несколько дней, чтобы пообщаться с французскими коллегами. Деннис Гарднер вспоминал, как его проводили в кабинет мадемуазель Туссен, но тут же вышвырнули вон, когда она поняла, что он не говорит по-французски!
Если не считать редких заседаний совета директоров, Жан-Жак редко ездил в Cartier Paris, он чувствовал себя более полезным в лондонском офисе. Но навещал мать в Швейцарии почти каждый месяц. В свои 80 Нелли была полна жизни, но здоровье уже не было прежним. Она радушно встречала гостей – с милой улыбкой и половинкой грейпфрута на каждом колене – «от артрита».
Навещая мать, Жан-Жак мог заглянуть к тете и дяде на другой берег озера. Летом 1958 года Пьер и Эльма отпраздновали золотую свадьбу. Прошел 51 год с тех пор, как юная мисс Рамси, промокшая после летнего ливня, вошла в дом 13 по Рю де ла Пэ, чтобы завоевать сердце среднего брата Картье. Теперь ей было 79, и она была очень слаба. Это будет ее последний большой праздник – чуть больше года спустя она скончалась. Пьер, нежно ухаживавший за ней, остался один. Почти два десятка лет он жил без братьев, теперь придется жить и без любимого «щенка». Нелли тоже была ужасно расстроена. Эльма была ей как сестра, они так много пережили, будучи замужем за братьями Картье. Шесть месяцев спустя умерла Сюзанн Ворт, сестра Пьера. Ныне из сплоченного и динамичного старшего поколения остались только Нелли и Пьер.
В Нью-Йорке моральный дух был подорван. Когда Пьер основал американский филиал, спрос на шикарные драгоценности из Парижа был огромен. В то время не только не было значительной конкуренции со стороны других французских ювелиров в Нью-Йорке, но и демонстрация обилия драгоценностей была важна для определения позиции в обществе. В 1960-е годы все стало по-другому, богатых людей оставалось все меньше, и даже те, у кого были значительные драгоценности, не всегда знали, куда бы их надеть.
Вернувшись к управлению магазином после свадьбы, Клод столкнулся с упадком экономики. «Покупателей почти не видно, – говорилось в отчете 1957 года, – у публики нет аппетита к красивым камням, которые мы получаем каждый день». В следующем году ситуация ухудшилась, бизнес был «ниже, чем когда-либо»; в мае 1958 года «все так дорого, деньги трудно заработать. Это не имеет смысла, депрессия сбивает цены».
К 1960 году кризис достиг высшей точки: «Деньги становятся совершенно невидимыми». Фондовый рынок, который Жак называл «барометром ювелира», «не оказывал никакого влияния на бизнес», поскольку рос – «несмотря на депрессию и недовольство». Еще более тревожным было опасение «тотальной катастрофы» – при высокой безработице в Америке, сложной экономике и угрозе холодной войны со стороны России (усугубленной успехом кубинской революции годом ранее). На этом фоне даже Пьер почувствовал бы давление. 35-летний Клод, с малым деловым опытом и гордым характером, не позволявшим обращаться за советом к дяде, оказался в трудном положении.
К разочарованию Пьера, семья и дети не сделали племянника более сосредоточенным на работе. Несмотря на спорадические всплески деловой активности, Клод часто уезжал путешествовать и преследовал свои полупрофессиональные спортивные интересы. К этому времени его сотрудники привыкли справляться со своими обязанностями без постоянного надзора. Жюль Гленцер, все еще работавший в свои почти 80 лет, вел внушительный список клиентов, в который входили Мэрилин Монро и Элизабет Тейлор. Но если когда-то он был полон обаяния, то сегодня стал напыщенным и эгоистичным. «Гленцеру нравилось быть там одной из самых высокопоставленных фигур и господствовать над другими, – вспоминал один из коллег. – Он плохо обращался с молодыми сотрудниками». Даже Пьер, который когда-то видел Жюля Гленцера своей правой рукой, уже не был так близок к нему. Он был раздражен самовозвеличивающей статьей в прессе, которую несколько лет назад организовал Гленцер. Вместо того, чтобы придерживаться политики осторожности, проводимой Домом, он сыпал именами нынешних клиентов, что, как считал Пьер, было дурным тоном.
В шоуруме на Пятой авеню выставленные в витринах украшения не отличались от тех, что были в Cartier London и Paris. В течение последних нескольких лет самыми популярными предметами были небольшие броши, которые, как правило, имели цветочную или анималистическую тематику, или подчинялись тем же принципам ар-деко, которыми ранее славился Cartier. В каталоге конца 1959 года были, конечно, и дорогие вещи, но некоторые предметы оказались вполне доступными широкой публике. Часы-конверт из тканого золота (часть браслета открывалась, чтобы показать циферблат) стоили 450 долларов; брошь-цветок с подвижными золотыми лепестками, маленькими рубинами и бриллиантами – 475; рубиново-бирюзовая полосатая золотая брошь в виде ящерицы – 190. Многие клиенты не искали драгоценностей, но предпочитали предметы из серебра: 30-долларовые чашечки для молока и сока «для ребенка», «эмалированные сахарные щипцы». Актуальны были подарки для мужчин: зажимы для галстуков и машинки для обрезания сигар. Кроме того, хорошо шли канцелярские принадлежности Cartier, и Альфред Дюранте оказался занят больше, чем когда-либо.
«Такие клиенты, как Барбара Хаттон, приходили с фотографией своего дома. Я делал набросок с фотографии, и его печатали на бумаге для личных писем», – вспоминал он. Другие просили сделать гербы-печати. Не важно, что у некоторых из них не было никакого герба, Cartier разработает его для них. Дюранте будет часами рыться в библиотеке, прежде чем найдет окончательный вариант дизайна. Это было похоже на начало XX века, когда богатые американские семьи отправляли дочерей в Европу, чтобы те вышли замуж за английского герцога. До этого они отмечали свое положение в обществе диадемами и титулами после замужества. Теперь в моду вошли семейные гербы.
Клод был счастлив оставить своих сотрудников работать самостоятельно. Но он был человеком противоречий: хотел, чтобы авторитет его был общепризнан и иногда принимал странные решения. «Однажды он решил, что в цехе вообще не должно быть женщин, – вспоминала одна из сотрудниц нью-йоркского отделения. – Это, конечно, ужасно осложняло жизнь таким служащим, как низальщицы жемчуга и женщины из отдела сумок. Нововведение длилось всего неделю». В другой раз он внезапно решил, что большое количество ранее одобренных эскизов должно быть немедленно изменено. Никто не понимал почему. Именно этот тип непоследовательного руководства делал повседневную жизнь такой сложной. Особенно по сравнению с четким, структурированным подходом его предшественника.