Жан-Жак с женой Лидией, сестрой Лилиан
После того как в лондонской мастерской Cartier ювелирное изделие закончено, следовала примерка. Одна из сотрудниц надевала ожерелье, брошь или серьги, из задней комнаты вызывали молодых людей («мальчиков», как их называли), чтобы оценить, как эти украшения смотрятся. Они были обучены тому, на что нужно смотреть. Во-первых, большие камни должны выделяться. Если находятся далеко от центра украшения, слишком скрыты в группе более мелких камней или недостаточно близко к самой высокой точке рельефа, то зрительно они «исчезают». Любой будущий покупатель будет заинтересован в том, чтобы ценность украшения была видна сразу, и Жан-Жак был непреклонен в одном: даже на стадии восковой модели драгоценные камни всегда показывают в наилучшем свете и закрепляют под нужным углом.
«Мальчики» наблюдали, как меняется драгоценный камень в движении. Они обходили модель вокруг или просили ее подвигаться, проверяя, чтобы ожерелье или брошь сохраняли форму и привлекательный внешний вид со всех сторон. Только после этого украшение передавалось Жан-Жаку для последнего одобрения. Все, начиная от «лица» украшения и заканчивая застежками на спине, заслуживало самого пристального внимания. Все крошечные детали, о которых клиент едва ли задумывался, должны быть одновременно тонкими и крепкими. И двигаться, как выразился один конструктор, «с плавной точностью деталей ружья».
К тому времени, когда драгоценность попадет в шоурум, она пройдет тщательную проверку – лишь тогда ее сочтут достойной имени Cartier. Затем Жан-Жак должен был передать свой энтузиазм продавцам. «Если я могу «продать» вещь продавцу, – говорил он старшему дизайнеру Руперту Эммерсону, – я на полпути к тому, чтобы продать ее клиенту!»
Коронации отлично продвигали бизнес Cartier со времен Эдуарда VII. Совсем недавно, перед возведением на престол короля Георга VI в 1937 году, французские и американские Дома с завистью наблюдали, как Cartier London был завален заказами на большие тиары и ожерелья. Но 1953-й, год коронации Елизаветы II, не был столь плодовитым. Налоги на ювелирные изделия колебались от 50 до 75 процентов, делая невозможными крупные дорогие покупки. На этот раз гости коронации по большей части довольствовались тем, что носили собственные драгоценности или, как принцесса Маргарет, заимствовали у других (она надела тиару 1936 года, принадлежавшую ее сестре-королеве).
Но один из самых важных королевских заказов, выполненный в год коронации, не предназначался для ношения во время этого торжества. В 1947 году принцесса Елизавета получила в качестве свадебного подарка от Джона Уильямсона, канадского геолога и ярого монархиста, огромный розовый бриллиант в 54,5 карата. Алмаз, обнаруженный под баобабом в танзанийской горнодобывающей концессии Уильямсона, позже получил бриллиантовую огранку и стал весить 23,60 карата. А через пять лет после свадьбы принцессы, когда она готовилась стать королевой, Cartier поручили вставить камень в специальную брошь.
Для этой задачи был выбран Фредерик Мью, главный дизайнер. Он был хорошим другом Лемаршана и разделял талант французского дизайнера к натуралистическим изображениям цветов и животных. Они с Жан-Жаком прекрасно ладили – тихие, скромные люди, страстно любившие искусство; вдвоем обсуждали королевскую брошь. Несколько карандашных набросков были сведены к трем или четырем окончательным эскизам, которые затем были написаны гуашью, в натуральную величину, и представлены клиентке, чтобы она могла выбрать тот, что понравится.
Ее Величество королева Елизавета II (в то время – принцесса Елизавета) в 1951 году в колье Cartier, свадебном подарке низама Хайдарабада (вверху) и в броши Уильямсона на портрете вместе с детьми: принцем Чарльзом и принцессой Анной, в 1954 году (внизу)
Окончательный вариант выглядел так: бриллиант Уильямсона помещен в центре цветка со стеблем из бриллиантов багетной огранки, лепестками из бриллиантов бриллиантовой огранки и листьями из бриллиантов огранки «маркиза». Брошь Уильямсона будет много раз появляться на груди королевы в последующие десятилетия: на свадьбе принца Чарльза с принцессой Дианой в 1981 году, во время визита президента и первой леди Соединенных Штатов Барака и Мишель Обамы в 2009-м.
В год коронации, когда крупные заказы типа броши Уильямсона поступали все реже, Жан-Жак решил открыть бутик. Высшее общество было в упадке, и Cartier нуждался в привлечении другого типа клиентов. Балы дебютанток, когда-то столь почетные для барышень, представляемых королю или королеве в Букингемском дворце, потеряли свой престиж. И к 1958 году были полностью отменены (говорят, принцесса Маргарет заметила по этому поводу: «Это надо было прекратить – любая шлюха в Лондоне могла попасть туда»).
По мнению Жан-Жака, бутик придется по душе молодой клиентуре, которая искала доступные предметы. Как в свое время отдел S, созданный Луи, и более доступные товары, которые предлагал Пьер во времена депрессии, Жан-Жак хотел привлечь тех, кто опасался войти в шоурум, где выставлены миллионные колье, и сможет почувствовать себя увереннее в бутике, где стоимость предметов не превышает 300 фунтов стерлингов (около 10 000 долларов сегодня). Для более молодой современной аудитории торговый зал в задней части магазина на Нью-Бонд-стрит, 175 (ранее использовавшийся для канцелярских принадлежностей и сумок) был переоборудован и отделан светлым дубом и стеклом – в него можно было попасть через отдельный вход на Альбемарль-стрит. Возглавлял бутик Вансон, обслуживали две продавщицы. Были напечатаны иллюстрированные каталоги с деталями предметов, выставленных на продажу: от золотых запонок с сапфирами за 50 фунтов стерлингов до пудреницы из золота с рубинами за 154 фунта, «в которую помещалась упаковка пудры Max Factor Crème Puff». Было много брошей в виде животных стоимостью менее 100 фунтов стерлингов: агатовая и рубиновая бабочка, агатовая сова с изумрудными глазами, черепахи из хрусталя с бирюзой, и колец с небольшими драгоценными камнями. Золотые амулеты обычно стоили меньше 15 фунтов, золотые клипсы – всего 9. И все же, хотя выбор бутика был более доступным, чем драгоценности в главном магазине, Жан-Жак не рискнул бы запятнать репутацию Дома вещами, выполненными не на уровне высоких стандартов, заданных его отцом.
Директор Cartier London Дональд Фрейзер стоит у входа в бутик на Олбемарл-стрит (вверху); интерьер бутика, в котором каждый мог найти «подарки, специально созданные с расчетом на необходимую сегодня экономию» (внизу)
Хотя новый бутик Cartier имел собственный вход с улицы Альбемарль, он был соединен с главным шоурумом. Однажды молодой джентльмен попросил показать ему кольцо с бриллиантом высшего качества, внимательно изучил его под бдительным оком Вансона – и внезапно выбежал из магазина с камнем в руке. Уходя, крикнул, что идет показать его другу, и Вансон в ужасе побежал за ним, стараясь не отставать. Выйдя на улицу, он увидел, что клиент переходит через дорогу. «Задержавшись на несколько секунд из-за пробки, – вспоминал впоследствии Вансон, – я рванул на противоположный угол улицы; в этот момент молодой человек промчался мимо меня обратно в шоурум. Я сделал то же самое и, подойдя к витрине, увидел, что он ищет меня. Я сделал вид, будто не покидал магазин, и спросил: «Вашему другу понравилось кольцо?» Он ответил: «Да, мы его покупаем!» Необычный, но честный клиент Cartier – к счастью для моего взволнованного сердца».
Жан-Жак обычно не встречался с клиентами. «Мой отец был более приспособлен к социальной стороне бизнеса, чем я», – вспоминал он. Были, однако, исключения: британская королевская семья и другие важные посетители, которые претендовали на встречу с самим «мсье Картье». Была и его невестка Лилиан Бейлс, которая, выйдя замуж за бельгийского короля Леопольда III, стала принцессой Рети.
Лилиан, обладавшая изысканным вкусом, обожала украшения. Однажды Леопольд тихо сказал Жан-Жаку, что хочет купить жене особое бриллиантовое ожерелье, и спросил, не может ли его шурин приехать к ним с набором бриллиантов. Довольный тем, что получает заказ в сложной обстановке, Жан-Жак не терял времени. Обычно он посылал кого-нибудь из экспертов Cartier, чтобы найти камни, но это была его семья, и он лично хотел участвовать в каждом этапе процесса. Отправившись в Антверпен, алмазную столицу, он встретился с ведущими дилерами и выбрал 20 крупных алмазов. Вернувшись на Нью-Бонд-стрит, сам сделал несколько эскизов ожерелья. Затем написал подробный отчет, в котором перечислял характеристики каждого бриллианта, отмечая каждый крошечный недостаток. Как всегда, он настаивал на полной прозрачности: в Cartier ничего не должно быть скрыто от клиента. И только после того, как завершил список, соответствующий всем его требованиям, отправился в Бельгию с драгоценными камнями и рисунками, надеясь получить одобрение Леопольда и Лилиан.
Когда он прибыл в Бельгию и задекларировал алмазы на таможне (каждый из них был задокументирован четырьмя буквами «с»: чистота, каратность, огранка, цвет), таможенник посмеялся: «Вы действительно думаете, что продадите их здесь? Не получится. Вы уедете с ними обратно, мсье Картье, запомните мои слова». Вежливо улыбаясь, мсье Картье убрал бриллианты и поехал на машине в королевский дворец Лакен.
Тепло встреченный свояком и невесткой, Жан-Жак ввел их в курс семейных новостей. Затем заговорили про ожерелье, и Жан-Жак достал бриллианты, которые привез с собой. Они произвели впечатление, и Лилиан нравился его дизайн, но, как и следовало ожидать при столь значительной покупке, запросили второе мнение. Жан-Жака провели в комнату, где уже ждали бельгийский придворный эксперт по драгоценным камням и банкир. Осмотрев бриллианты, эксперт объявил, что цвет не всегда соответствует заявленному. Жан-Жак знал, что, хотя пара камней имела слабый оттенок, который он отметил в своем отчете, по большей части они были исключительного качества. Но он не хотел ни вступать в спор, ни влиять на результат; было важно, чтобы эксперт сделал независимую оценку. Он предположил, что стоит переместиться в комнату с выходящим на север окном – северное освещение оптимально для просмотра драгоценных камней, так как возникает меньше бликов. Так и сделали. И тут эксперт признал свою ошибку: никакого оттенка не было.
После положительного заключения эксперта Леопольд и Лилиан согласились продолжить работу с ожерельем. Жан-Жак отправился обратно в Англию, а россыпь бриллиантов благополучно вернулась в его сумку, чтобы быть вставленной в ожерелье мастерами из English Art Works. Покидая Бельгию, он снова был остановлен таможней. Дежурил тот же человек. Увидев коллекцию бриллиантов Жан-Жака, усмехнулся. «Видите, – сказал он, – я же говорил, что вы никогда не продадите их здесь!» Жан-Жак улыбнулся, зная, что только что получил один из самых важных заказов как раз в то время, когда лондонский бизнес нуждался в этом больше всего.
К началу 1950-х годов Клод, которому едва исполнилось 20, начал сомневаться в своем решении купить нью-йоркский Дом. Хотя ему нравился престиж владения Cartier New York, бремя управления крупной компанией в сложных условиях ведения бизнеса было непосильным. Напротив, Париж, прежде унылый, стал вполне подходящим местом для жизни. После смерти матери, Жаки, Клод все больше времени проводил за границей. Будучи одним из самых богатых и красивых холостяков, он вовсю наслаждался светской жизнью. В марте 1954 года, когда в газете New York Times появилась новость о его помолвке с моделью Dior, обладательницей «самой узкой талии в Париже» мисс Сильви Хирш, он, похоже, успокоился. Но на следующий год стало известно, что Клод встречается с другой моделью, и помолвка была расторгнута.
К счастью, команда, которую Пьер тщательно создавал на протяжении многих лет, была достаточно сильна, чтобы вести компанию вперед – даже с неопытным лидером. Старшие сотрудники продолжали задавать тон, передавая свой опыт и ценности новому поколению.
16-летний Альфред Дюранте из Бруклина учился в художественной школе, когда в 1953 году его вызвали на собеседование к начальнику отдела дизайна Морису Додье. Cartier часто набирали персонал из художественных школ Лондона, Парижа и Нью-Йорка. Дюранте никогда не рассматривал ювелирный дизайн как профессию; думал, что станет иллюстратором. Но во время собеседования, когда его попросили нарисовать брошь-цветок, Додье разглядел в юноше потенциал и предложил Клоду с ним встретиться. Клод тут же предложил молодому человеку работу. И Альфред Дюранте, не имея ни малейшего представления о том, как это отразится на дальнейшей судьбе, согласился.
Додье стал его наставником – и не пожалел времени, чтобы обучить его не только искусству ювелирного дизайна, но и обращению с клиентами. Когда Додье вызывали на встречу с герцогиней Виндзорской, он брал с собой ученика. Дюранте, который много лет будет работать с Cartier, вспоминал эти годы как особое время учебы у старожилов. Хотя он присоединился к фирме после ухода Пьера, в повседневной жизни компании по-прежнему доминировал привитый Пьером идеал Cartier: ориентация на качество и уважение к работе.
Нью-йоркские дизайнеры очень серьезно относились к своим обязанностям. В то время как Додье сосредоточился на частных заказах для важных клиентов, к Джерри Мюллеру можно было обратиться со старым украшением для переделки. Он, как никто, умел выслушать клиента и сделать ровно так, как он просит. Дюранте тем временем начал разрабатывать семейные гербы для отдела канцелярских принадлежностей. Это было очень далеко от великолепных украшений, которые он позже создаст для Элизабет Тейлор, но он прошел отличную школу понимания заказа и общения с клиентами.
Как только проект был утвержден, его передавали в мастерские. Marel Works производила золотые предметы, такие как застежки для сумочек и бирки со знаками зодиака, в то время как Vors & Pujol (пришедшая на смену American Art Works), по соседству, делала лучшие украшения для продажи и выполняла заказы. Мастер-ремесленник Ворс и закрепщик Ларрье гарантировали, что Cartier New York по-прежнему производит лучшие изделия на американском рынке. Ворс даже во время обеденного перерыва занимался изготовлением модных украшений, которые позже появятся в шоуруме Cartier: идеальные куполообразные кольца – достаточно выдающиеся, чтобы быть замеченными, но не настолько крупные, чтобы зацепиться за одежду.
Ларье был великим мастером, обученным во французской манере; он был искусен в создании каждой крошечной детали оправы – прочной, но тонкой, пропускающей свет. Создавая бриллиантовое ожерелье, он часами сидел с камнями, разложенными по размеру на куске черного фетра; каждая часть оправы была тщательно разработана и структурирована – чтобы соответствовать своему бриллианту.