«Особенно ее интересовала хрустальная фляжка, входившая в дорожный чемоданчик Луи Картье. После долгих раздумий Жанна сказала: «Вставь в нее часы». На возражения коллег ответила: «Нет ничего невозможного, парусные лодки вставляют в бутылки». Были созданы часы в колбе, а заводной головкой служила золотая пробка с сапфиром-кабошоном. «Вот работа мастера в лучшем виде», – заявила она.
Жанна Туссен в ее офисе в 1967 году. Она оставалась главой художественного направления в 1960-х. «Она была маленького роста, – вспоминала семья, – но с очень сильным эффектом присутствия». Ее дизайнерская команда включала Жоржа Реми – на фото он обсуждает свои эскизы с Ганьяном, главой парижской мастерской
Теперь здоровье Туссен ослабло, и она стала реже приходить в офис, обычно появляясь ближе к полудню – ко времени ланча для клиентов. Те, кто работал в тот период, вспоминали ее исключительный вкус, но также и то, что «ей нравилось быть единственной»: признанной движущей силой творческого процесса. Она часто принимала гостей по вечерам, приглашая клиентов, дизайнеров и коллег. Молодая продавщица, одна из первых женщин, работавших в торговом зале Cartier Paris, вспоминала, как мадемуазель Туссен пригласила ее на одну из своих элегантных коктейльных вечеринок; все в ее сказочной квартире на площади Иена – от цветов до бокалов шампанского и канапе – было совершенством. Муж Туссен, барон д’Ойсель, умер в 1959 году, спустя четыре года после того, как они поженились. Больше она никогда не выйдет замуж.
Из Женевы Пьер слышал о последней продаже Дене Барбаре Хаттон и об успехе последней шпаги Реми. Он ездил в Париж все реже и реже. «Я должен вести спокойную жизнь и видеть мало людей», – писал он в возрасте 85 лет. Нелли была одной из немногих посетительниц. Они стали ближе, чем когда-либо, после потери близких и десятилетий общей истории. «Дорогой брат Пьер, – писала она ему в феврале 1963 года, – я собиралась заглянуть к вам, чтобы поблагодарить за чудесный обед… Но увы, со всем этим льдом я боюсь ездить в машине… Надеюсь, скоро увидимся. С большой любовью – от твоей старой сестры Нелли».
Пьера «спокойная жизнь» не очень устраивала, но он подчинился приказам доктора: «В моем возрасте надо быть послушным медицине». Но и находясь дома, на берегу Женевского озера, Пьер был в курсе событий внешнего мира. «Даже когда ему было за 80, он с пылом молодого человека следил за международными делами, в частности – за текущими делами во Франции и в Святом Престоле, – сообщала позднее лондонская The Times. – И все же воспоминания возвращают его к Эдуарду VII, Пирпонту Моргану и украшенным драгоценными камнями пасхальным яйцам русских великих князей».
И хотя фирма, которую он основал в Америке, перешла в чужие руки, Пьер был в курсе дел через преданных сотрудников. Но обмен информацией не будет длиться вечно. В марте 1964 года один из его верных сотрудников объявил, что он был в числе тех, кого уволили из Cartier Inc., поэтому больше не может держать «мсье Пьера» в курсе событий в нью-йоркском филиале. «Я сожалею, что придется перестать вас информировать – единственное, что могло бы дать вам немного удовлетворения». Смирившись с тем, что мир меняется в сторону, которую он не может контролировать, Пьер все больше отгораживался от того, что когда-то было делом жизни.
Холодным осенним утром 1964 года Пьер-Камиль Картье скончался. Ему было 85. Более двух десятилетий, с тех пор как умерли оба брата, Пьер воплощал дух семьи Картье. Нес тяжелую ответственность, чувствуя себя обязанным быть таким же сильным, каким был его отец. Но его силы были не бесконечны, а продажа нью-йоркского Дома опустошила его. «Хотя он скончался от естественных причин, – заметил Джек Хейси в телевизионном интервью, – близкие, и я в том числе, знают, что он умер от разбитого сердца».
«Нам будет не хватать не только тепла его личной доброты, – сообщала лондонская The Times, – но его проницательного суждения о людях и событиях сегодняшнего дня на фоне активной жизни, охватывающей две войны и три поколения». В последующие дни газеты по обе стороны Атлантики пестрели сообщениями о его невероятных достижениях.
Пьер Картье, как сообщала The New York Times, «создал ювелирную фирму международного уровня», клиентами которой были «Рокфеллеры, Форды, Асторы и миссис Джон Ф. Кеннеди, герцогиня Виндзорская и княгиня Грейс», через его руки прошли выдающиеся драгоценности, в том числе – «бриллиант «Хоуп», серьги, подаренные Наполеоном Жозефине, и венчальная корона, которую носили последние три русские царицы». Газета писала, что он был «тихим человеком среднего телосложения, который разговаривал с подопечными по-отечески». Один из сотрудников был процитирован в некрологе: «Г-н Картье начал практически с нуля и превратил магазин в один из крупнейших в Нью-Йорке. Он был настоящим торговцем, разбирался в драгоценностях от А до Я и обладал яркой индивидуальностью. Он сделал фирму Cartier тем, чем она является сегодня».
Похвалы не ограничивались перечислением успехов Пьера в бизнесе. Кто-то вспоминал о его благотворительных акциях – таких, как пожертвование дома на Восточной девяносто шестой улице в Нью-Йорке римско-католическому ордену, когда он переехал в Европу; другие сосредоточились на «активной роли в усилиях по созданию лучших отношений между Францией и Соединенными Штатами». Помимо того, что он работал в Alliance Française, французской торговой палате в Соединенных Штатах и Музее французского искусства, газеты сообщили, что он финансировал ряд стипендий в Сорбонне. «Я приложил все усилия, – сказал он однажды, – чтобы через франко-американские организации содействовать развитию тесных экономических и культурных связей между Соединенными Штатами и Францией. Для меня Франция и Америка – братские страны, и так будет всегда». В одном из писем, опубликованных в The Times, говорилось о его умении находить общий язык с разными людьми: «Он был щедрым хозяином, чей стол британский гость мог делить с представителями Ватикана, Красного Креста, французской армии, швейцарской прессы и внучками, вернувшимися домой после катания на лыжах».
Посыпались выражения сочувствия. Сотрудники компании говорили, что он был не просто начальником. Он «был мне как второй отец», – признался один из них. «Я предоставлю газетам суммировать его многочисленные достижения, – сказал другой, – для меня же мсье Пьер был лучшим из людей, воплощение человечности».
Жан-Жак выразил сочувствие своей кузине Марион. Хотя они жили в разных странах и не очень хорошо знали друг друга, у обоих были отцы, которые внушили им представление о важности семьи. Жан-Жак был очень огорчен потерей дяди. Пьер не только был тесно связан с отцом Жан-Жака, но и был патриархом семьи, на которого всегда можно было рассчитывать. Он также знал, что пока Пьер рядом, Cartier Paris останется в семье. Теперь будущее стало менее определенным.
В Париже состоялись пышные похороны, на которые собрались многие из тех, с кем Пьер соприкасался в течение жизни. Среди провожающих были известные сановники, аристократы, художники – и простые люди, которым он делал добро. Гроб с телом Пьера увезли в Версаль, его похоронили в большом семейном склепе: рядом с обожаемой Эльмой, дедом, отцом и братьями.
В Нью-Йорке – городе, который Пьер столько лет называл своим домом, в соборе Святого Патрика состоялась поминальная служба, организованная руководителями Cartier New York. Жюль Гленцер, назначенный председателем совета директоров, и Джон Гори, его новый президент, поместили в газете объявление: «Коллеги и друзья с глубокой скорбью отмечают смерть Пьера Картье, основателя и бывшего президента Cartier Inc. Нью-Йорк». Через неделю после смерти Пьера, 30 октября 1964 года, отделение на Пятой авеню закрылось на день траура. Это был знак уважения, отозвавшийся в сознании многих. «Никогда в моей жизни не было человека, который бы выделялся в моей памяти, как Пьер Картье, – вспоминал один из друзей. – Его обаяние, понимание и доброта были совершенством… Благодаря таким людям мир становится лучше».
Париж пребывал в постоянном движении. Высокая мода, некогда столь важная часть парижской жизни, внезапно подверглась критике. Французская молодежная культура смотрела в сторону Лондона, где первопроходцы – такие как Мэри Куант, «автор» мини-юбки, поощряли людей одеваться для себя, а не для моды. Весь мир пришел в волнение (в 1965 году Vogue провозгласил, что «молодежные землетрясения» достигли США); нормы высокой моды зашатались. Ив Сен-Лоран был первым кутюрье, который открыл бутик «прет-а-порте» под своим именем в 1966 году. «Мне надоело шить платья для пресыщенных миллиардеров», – заявил он. Если раньше членам Chambre Syndicale запрещалось пользоваться даже швейными машинками, то теперь французская мода расширилась до массового производства и сбыта.
У Cartier была своя история адаптации к меняющимся тенденциям, часто – на шаг впереди, но конец 1960-х был особенно трудным. Идея высокого ювелирного салона была несовместима с тенденцией повседневной одежды. В пределах дома 13 по Рю де ла Пэ самыми популярными драгоценностями были животные: «черепахи, собаки и главным образом птицы, их перья и глаза мерцали рубинами, сапфирами и бриллиантами», но клиентов просто не хватало. «Эволюция бизнеса вызывает опасения; если компания не изменит свою политику, – говорилось в финансовом отчете Cartier Paris за 1966 год, – продажи будут стагнировать, а затем падать».
Стратегическая задача была двоякой. Во-первых, «богатых клиентов становится все меньше». А во-вторых, «наряду с престижем, которым до сих пор пользуется Cartier, есть страх, который мы внушаем средней клиентуре, не осмеливающейся войти в наши салоны». Решение состояло в том, чтобы расширить ассортимент фирмы и включить в него более дешевые товары – для привлечения разных клиентов. «Для этого требуются новые технологии производства, усиленный мониторинг себестоимости», а также «значительное увеличение количества предметов средней ценовой категории». Также был план, по примеру лондонского бутика, открыть «новый отдел подарков по умеренным или средним ценам с отдельным входом».
На собрании акционеров в начале 1966 года было разъяснено, что для осуществления стратегических изменений от акционеров потребуется существенная материальная поддержка. Их просили выделить миллионы франков на дальнейшее финансирование. Это было в то время, когда Марион, которой уже перевалило за 50, пыталась свернуть дела отца после его смерти. Нужно было рассортировать или продать множество активов: от недвижимости до финансовых вложений и произведений искусства. Организовать аукционы, а также составить планы благотворительных пожертвований и трастов. Была и ее работа художника: Марион направила свои таланты на создание витражей, запросы поступали из часовен и церквей. Позже она создаст витражи для склепа Cartier в Версале.
Учитывая прочие обязательства, Марион меньше, чем отец, была заинтересована во владении крупным бизнесом. И когда познакомилась с двумя американскими братьями-бизнесменами, была готова обсудить возможную сделку. Гарри и Эдвард Данцигеры, успешные предприниматели, американцы по происхождению, сделали себе имя в Англии в 1950–1960-е годы, производя британские фильмы и телешоу. В свое время практически каждый телезритель и посетитель кинотеатра видел на экране надпись «произведено Данцигерами».
К 1956 году братья основали собственную кинокомпанию New Elstree Studios, преобразовав для этого бывшую фабрику по испытанию двигателей военных самолетов в Хартфордшире. Но они были больше заинтересованы в поиске инвестиционных возможностей, чем в развитии определенной отрасли; к середине 1960-х продали киностудию и сменили фокус. Купив Cordon Hotels Group, стали владельцами таких престижных отелей, как Mayfair и Grosvenor в Лондоне и Metropole в Монте-Карло. Драгоценности были пока незнакомой отраслью, но это не имело значения: они чувствовали потенциал фирмы. Cartier Paris, казалось, хорошо вписывался в их интересы.
Несколько лет спустя The Sunday Times сообщала, что после того, как Марион встретила Гарри Данцигера и его жену Анджелу на лыжных склонах возле своего швейцарского дома, она «доверила им наследие семьи». Однако прежде обратилась за советом к президенту парижского филиала Кальметту. Он предложил ей принять предложение Данцигера, но держать его в секрете даже от своего кузена в Cartier London (последнего филиала, остававшегося в семье). Раньше каждый из братьев Картье владел значительными долями во всех филиалах, так что они не могли продать их без одобрения друг друга. Теперь структура изменилась: нью-йоркское отделение было само по себе, а Жан-Жак – просто не самым крупным акционером в Париже.
В то время, да и некоторое время спустя, французская и международная пресса пребывали в неведении. У Данцигеров не было желания рассказывать миру, что они купили Cartier. Они владели им и вложили в дело необходимый капитал, но будет лучше, если Cartier будет казаться семейной фирмой, какой была всегда. Многие из сотрудников даже не знали, кто их новые владельцы. Управление было сохранено, Кальметт по-прежнему оставался во главе, Туссен, даже будучи на пенсии, все еще возглавляла художественное направление. Совет директоров также остался прежним. Для внешнего мира все было как всегда. Но реально единственным филиалом фирмы, которым владел и управлял один из правнуков основателя, был Cartier London.
В свои 47 лет Жан-Жак больше, чем когда-либо, стремился сохранить наследие отца. Хотя и был глубоко разочарован тем, что кузен и кузина продали свои филиалы и не сказали ему об этом сами, он смирился с тем, что не может изменить прошлое и должен просто вести лондонский корабль вперед, насколько это возможно. Его мать Нелли, которая все еще владела контрольным пакетом акций Cartier London, не собиралась продавать компанию за рамками семьи, и реальность для обитателей Нью-Бонд-стрит, 175 не слишком изменилась после продажи парижского филиала. Операции между Лондоном и Парижем не прекратились в одночасье. Жан-Жак продолжал регулярно делиться проектами с мадемуазель Туссен, а она с ним. Лондонский Cartier по-прежнему пользовался популярностью у иностранных покупателей, которые были освобождены от запретительного налога на покупку. Клиенты – от княгини Грейс Монакской и Марии Каллас до короля Норвегии Олафа и Ага-Хана – продолжали посещать оба магазина, не подозревая об изменениях.
Тем временем другие филиалы двигались вперед. Cartier New York расширился, добавив несколько торговых точек по всей Америке. При Данцигерах Cartier Paris открыл новые магазины в Женеве и Мюнхене, а также в Гонконге. В Лондоне Жан-Жак остался один под семейным флагом, прекрасно понимая, что должен приспособиться, чтобы выжить и при этом сохранить вечные ценности качества и эксклюзивности.
Нью-Бонд-стрит, 175 оставалась убежищем от давления внешнего мира, совсем как во времена Жака. Там были выставлены красивые украшения, цветы от Констанс Спрай; безукоризненно одетые продавцы приветствовали покупателей. Дочь лондонского продавца вспоминала, как навещала отца в «очень французском, очень скромном салоне». «Мы с мамой навещали его в Cartier только в те редкие субботние утренние часы, когда магазин открывался перед Рождеством. Эти часы всегда были тихими, потому что в выходные люди уезжали в загородные поместья. Тем не менее мы всегда делали укладку, маникюр и одевались в лучшую одежду, потому что это было очень изысканное место».
Сам Жан-Жак редко бывал в шоуруме. Во время ланча, вместо того чтобы приглашать влиятельных клиентов на обед из трех блюд в отель Brown’s, как это делал его отец, он уходил, чтобы насладиться творчеством других. После бутерброда в итальянском кафе отправлялся в Sotheby’s или в один из других лондонских аукционных домов, чтобы насладиться последними произведениями искусства, выставлеными на торги. Как и его дядя Луи, он особенно любил персидские миниатюры, но интересовался всем: от китайской мебели до индийских ковров и британских картин маслом (особенно его восхищали изображения лошадей кисти Альфреда Маннингса). Хотя он редко что-нибудь покупал, в голове зарождались идеи, впоследствии прораставшие в его творениях. Он был интровертом, который находил, что быть рядом с людьми весь день опустошительно для души. Одинокое созерцание искусства восстанавливало его.
Во время беседы 1963 года с автором «Джеймса Бонда» Яном Флемингом коллекционеру Питеру Уайлдингу пришла в голову идея новой коллекции. Двое друзей шли по Бонд-стрит и остановились полюбоваться шкатулками Фаберже. «Бьюсь об заклад, сегодня невозможно сделать такие шкатулки», – сказал Флеминг Уайлдингу. И коллекционер, решив выиграть пари, нанес визит Cartier.
Замысел состоял в том, чтобы создать уникальную коллекцию декоративных золотых шкатулок с драгоценными камнями и эмалью, где каждая будет произведением искусства. Его целью было не просто выиграть пари, но и поддержать мастеров-ювелиров в это трудное время. «Когда Питер Уайлдинг только появился, – вспоминал лондонский директор Cartier Джо Олгуд, – он говорил об особенных шкатулках, которые должны были доказать, что искусство золотых дел мастера и искусство эмалировщика все еще живо. И Cartier может производить эти вещи столь же хорошо, как 50 или 60 лет назад… даже в этот очень сложный период».