Пьер испытывал вполне понятную грусть по поводу того, что «наша ветвь семьи, та, что основала американский Дом, покидает управление им», – но в целом был доволен, что решение принято. Это позволило бы наконец решить «вопрос о собственности, который очень важен для надлежащего управления персоналом». На протяжении многих лет Пьер рассматривал вопрос о приобретении парижского филиала, и хотя обмен был не лишен риска, испытал облегчение, что спустя «шесть лет после смерти бедного Луи» затянувшийся семейный конфликт наконец-то закончится. Он попросил Дево и Клоделя продолжать управлять нью-йоркским филиалом до тех пор, пока сделка не будет завершена.
Клод тем временем согласился приехать в Париж и пройти подготовку под руководством тамошней команды, чтобы, приступив впоследствии к руководству нью-йоркским филиалом, лучше понимать глобальный бизнес. Пьер встретился с ним отеле Ritz и имел «очень серьезный разговор в присутствии матери». Похоже, это произвело впечатление. Все были в восторге от того, что он серьезно относится к будущим обязанностям. «Никаких жалоб на Клода Картье в Париже, – говорилось в отчете, – он каждое утро бывает на заседаниях, потом идет разбирать украшения». Упорно работая, Клод понял, что «управление сложнее, чем он думал». Пьер вздохнул с облегчением. Клоду было непросто следовать примеру отца, но он удивил команду своим чувством прекрасного: «Похоже, у него отцовский глаз!» Пьер наконец поверил, что будущее семейной фирмы сложится именно так, как он надеялся.
Когда завершился окончательный обмен филиалами в Нью-Йорке и Париже, Клод вернулся в Нью-Йорк, стал вице-президентом компании и начал работать с Дево и Клоделем. После трех месяцев переходного периода занял пост президента Cartier Inc., а Дево и Клодель вернулись в Париж. Пьер обещал Клоделю роль президента парижского отделения, а Дево – председателя; он говорил, что вместе они станут «новыми двигателями» Cartier S.A.
Но всего через несколько месяцев после возвращения Дево во Францию он попросил Пьера о встрече. Именно тогда, в начале августа 1949-го, он ушел из Cartier, объявив, что займет новую должность старшего директора в нефтяной компании Shell. Пьер был раздавлен. Дево знал бизнес вдоль и поперек, он был учеником Луи, и Пьер не сомневался, что именно он будет развивать бизнес. Дево объяснил причины своего ухода: когда он был в Нью-Йорке, ему не дали свободы, и он понял, что с Клодом «невозможно» работать. Эти годы в Америке, признался Дево, «подорвали мою веру в будущее с Cartier»; он чувствовал, что не может «добиться каких-либо практических результатов в неблагоприятных психологических обстоятельствах».
Разочарование Пьера вскоре сменилось гневом. Решение Дево уйти было похоже на предательство памяти его покойного брата. Расстроенный критикой Пьера, Дево отметил, что управлял Cartier Paris с 1935 по 1946 год (с перерывом на военную службу и плен), но никогда не клялся, что «будет связан с Cartier всю жизнь». В конце концов они договорились, и Дево согласился остаться в совете директоров Cartier S.A. в качестве совещательного голоса.
Весной 1949 года Клодели вернулись в Париж, и Пьер Клодель приступил к исполнению своей новой роли президента Cartier S.A. Марион, обрадованная возвращением во Францию, написала семье, что «привезла цветы в Версаль» (фамильный склеп Cartier) и пила чай в «Трианоне», как обычно делала с дедом Альфредом. Позже она будет помогать мужу на Рю де ла Пэ, но только после того, как семья устроится. Ремонт квартиры возле Булонского леса занял больше времени, чем они рассчитывали.
Париж был городом противоречий. Условия жизни далеки от идеальных, вызывая недовольство, иногда выливающееся в забастовки. «Экономическая и политическая ситуации становятся все более и более нестабильными, – сообщали парижане в 1951 году. – Можно почувствовать, как земная кора движется под зыбучими песками, покрывающими твердую землю». И все же были те, кто мог позволить себе жить хорошо, особенно после военных лет; люди радовались возможности красиво одеться и выйти в свет.
В послевоенные годы Париж был полон решимости сохранить свои позиции мировой столицы дизайна. Французская мода станет важной экспортной отраслью и добытчиком иностранной валюты. Вскоре после окончания войны, в феврале 1947 года, Кристиан Диор устроил большой показ в недавно открытом модном Доме на авеню Монтень, 30. Именно здесь он впервые представил New Look, отголосок моды середины XIX века – с пышными юбками и затянутой талией. Эти вещи преобразили дух послевоенной Франции. С тех пор показы мод стали заметными событиями парижского светского календаря, и не только для избранных. Модели мило улыбались и общались с аудиторией, идя между рядами зрителей в шоурумах или частных гостиных, – они давали возможность дизайнерам продемонстрировать и продать их коллекции редакторам журналов, байерам и широкой публике. Туссен, помня, что ювелир делает украшения «для одетой, а не для раздетой женщины», часто присутствовала на показах. Она предложила Марион помочь ей с образованием в мире моды. «Завтра вечером, – писала Марион матери, – мы едем с Жанной Туссен на показ Jacques Fath». В другой раз это была коллекция Revillon или встреча с начинающим кутюрье Юбером де Живанши.
Новое поколение Картье общалось с семьями тех же клиентов, которых в свое время привели их отцы; Клодели оказались в центре оживленной светской жизни. «Идет дождь приглашений», – писали они. Неделя состояла из нескольких вечерних мероприятий, таких как бал для принцессы Маргарет или вечеринка в Лувре. А потом были обеды, на которые приглашали друзей и знакомых, в том числе – сыновей послов и светских дам – например Элеонору Хаттон, дочь Марджори Мерриуэзер Пост. Бесконечные переодевания и выходы в свет были утомительной, но важной частью работы.
Чувство стиля у Туссен было неоспоримым, но ее главная задача, как и у Жан-Жака в Лондоне, заключалась в выборе дизайна, который был бы доступен послевоенной публике. Луи говорил, что у нее «женский глаз». Она понимала: мода 1950-х требовала нового стиля драгоценностей. Крупные броши были важны для подчеркивания облегающего лифа, большие ожерелья в виде нагрудника заполняли декольте, браслеты надевались как с перчатками, так и без них. Вошли в моду комплекты драгоценностей, жемчужные ожерелья; цветные драгоценные камни взяли верх над бриллиантовыми украшениями. «Может быть, у людей не было такого количества денег, как до войны, – вспоминал о 1950-х годах бывший дизайнер Cartier, – но женщины тогда были очень элегантны. Они просто не выходили на улицу без дорогих украшений. Я не имею в виду дорогие драгоценные камни, но простая брошь или шляпная булавка всегда завершали наряд».
Три ветви Cartier приспособились к тяжелому послевоенному периоду с помощью более простых вещей. В Золотой комнате в Нью-Йорке (внизу) популярностью пользовались подарки, а в Париже, на рекламе 1953 года (вверху) топ-модель Беттина демонстрирует портсигары и косметички
Время от времени поступали заказы на крупные украшения – такие как знаменитое ожерелье с аметистами и бирюзой герцогини Виндзорской, которое она заказала у Cartier в 1947 году. Но по большей части Туссен поручали придумывать коллекции, которые апеллировали к более сдержанной эстетике и тонким кошелькам. Ее послевоенные вещи были, по словам Пьера, «очень трезвыми и утонченными».
Парижане, следуя моде 1950-х на множество аксессуаров, но не имея возможности позволить себе дорогую вещь, выбирали бижутерию. Cartier, которые отказывались обслуживать этот рынок, должны были придумать альтернативу, чтобы заманить клиентов. Кольца дизайнера Жоржа Реми, например, идеально вписывались в спрос того времени на небольшую стильную роскошь, относительно доступную и модную. «Кольца объемны, но просвечивают насквозь, – так описывала послевоенные творения Cartier газета The New York Times. – Переплетающиеся нити золота образуют тонкий воздушный шар, и на этой золотой сетке разбросаны камни разных размеров». Туссен, которая носила на тонких пальцах большие кольца Реми, даровала ему титул le roi des bagues – король колец.
«Cartier, парижский аристократический ювелирный Дом, – говорилось в сообщении Associated Press в январе 1951 года, – приспособил свои товары к требованиям времени и распрощался с выездной торговлей и миллионными продажами». Едва заметная закрепка крошечных алмазов, использовавшаяся в украшениях перед войной, была заменена на массивные золотые крепления и оправы. Полудрагоценные камни, излюбленные в годы после депрессии, продолжали продаваться лучше, чем их драгоценные собратья. «У сегодняшних клиентов меньше денег, – сказал журналисту старший продавец Cartier Жан Терпен, прежде чем подробно рассказать, как до войны средний «хороший клиент» тратил от 25 000 до 35 000 долларов, а теперь – не более 600–900. Он винил в этих переменах послевоенную тенденцию к уравниванию доходов. «Многие из наших лучших иностранных клиентов не могут привезти достаточно денег из своих стран, чтобы купить дорогое украшение, – объяснил он. – Высокие налоги тоже сдерживают крупные траты».
И все же, несмотря на то, что спрос на дорогие украшения не был высоким, на Рю де ла Пэ, 13 все еще было достаточно посетителей, чтобы оправдать труд 300 работников. «Пока есть женщины, – счастливо вздохнул Терпен, – всегда будут драгоценности». Типичные дешевые украшения в магазине включали птицу с рубиновыми глазами, золотым клювом и сапфировой грудкой за 886 долларов и жабу с алмазными бородавками на спине за 700. Был даже серебряный брелок за 5,50 доллара; ювелирные изделия с шестизначным ценником показывались только по предварительной договоренности.
«Здесь много иностранцев, – говорилось в отчете парижского отделения в 1951 году, – рестораны, театры и отели переполнены. И они платят в долларах». Интернациональная толпа jet-set, как их теперь называли, позволяла себе дорогие авиабилеты на новые пассажирские реактивные самолеты (раньше большинство полетов осуществлялось на пропеллерных самолетах). Многие приехали из Северной Америки, но были туристы и из Южной – источника богатства для индустрии роскоши. «Графиня Ревилья въехала в свои прекрасные апартаменты в отеле Ritz, и Париж готовится к блестящему сезону».
Наследница кубинской сахарной плантации графиня Ревилья де Камарго регулярно приезжала во французскую столицу из своего особняка в Гаване. Страстная любительница всего французского, она была одной из немногих крупных расточительниц послевоенного периода и покупала платья Dior и драгоценности Cartier. Эта женщина знала, чего хочет, и была готова за это платить. В 1947 году она сообщила Cartier, что отплывает во Францию на «Королеве Елизавете», и попросила «подвеску с бриллиантом огранки «груша» от 32 до 35 карат, увенчанную квадратным или овальным камнем и прикрепленную к чокеру, которую легко носить вечером».
Спешили в Париж принц Али Хан с женой Ритой Хейворт; принц Садруддин Ага-Хан с женой Ниной Дайер; Элси де Вулф; Коул Портер; мексиканская актриса Мария Феликс. Для Домов моды и ювелиров они были идеальными послами их творений, часто мелькающими в прессе (Эльза Максвелл даже создала журнал Café Society в 1953 году, с Жа-Жа Габор на обложке одного-единственного номера). Другие звезды появлялись на экране или сцене. Греческая оперная певица Мария Каллас (как и Нелли Мелба полвека назад) выступала перед многолюдной аудиторией по всему миру. Когда она дебютировала в нью-йоркском Metropolitan Opera в 1956 году, продажа билетов побила все рекорды, и The New York Times сообщила, что «никогда еще американцы не платили так много, чтобы услышать оперу».
В Cartier Paris Пьер, как в свое время его отец Альфред, был той осью, вокруг которой все вращалось. Эльма надеялась, что Пьер уйдет на пенсию, но он не мог оставить бизнес, который стал его жизнью. Когда он приезжал в Париж, а это случалось довольно часто, то проводил время со старшими директорами. Заинтересованный в связях с любыми значительными клиентами, Пьер был рад услышать, что его зять, прежде чем покинуть Америку, послал недавно вступившему в должность президенту США Гарри Трумэну письмо и подарок. Когда-то Пьер подарил Рузвельту часы, чтобы отметить «час победы» во время войны; теперь Клодель послал Трумэну серебряные настольные часы. «Большое, большое спасибо вам и вашим сотрудникам, – ответил президент, – за вашу любезную дружбу, пославшую мне такой прекрасный сувенир… эти часы станут очень полезным и красивым дополнением к моему письменному столу».
Как хорошо знал Пьер, развитие и поддержание бизнеса роскоши было связано с созданием связей. Даже в 70 лет он посещал клиентов, которых они с братьями знали десятилетиями. Годы совместного опыта и общие потери сблизили их. «Дорогой Пьер, – писал Жан Кокто в марте 1950 года, отвечая на приглашение. – Вы очень добры. Я скрываюсь в деревне после съемок «Ужасных детей». Но я вернусь в Париж 20-го, если вы позволите мне появиться в костюме художника, с пятнами и всем прочим. Ваш Жан Кокто».
Жанна Туссен, когда-то отвергнутая Пьером из-за неподходящей родословной, была почти членом семьи Картье. Она разделяла не только любовь Пьера к покойному Луи и преданность фирме, но и глубокую религиозность. Пьер пригласил ее присоединиться к нему и Эльме во время поездок в Ватикан, где он, благодаря своему положению в религиозном ордене мальтийских рыцарей, встретится с папой.
В доме 13 по Рю де ла Пэ, отчасти при поддержке Пьера, Туссен по-прежнему имела значительное влияние. Возможно, она и раздражала кое-кого из служащих, особенно Жако, но у нее была способность понимать выдающихся женщин мира, диктующих моду. Герцогиня Виндзорская, например, стала хорошей клиенткой Cartier отчасти из-за близких отношений с Туссен. Обе женщины обладали внутренней силой, обе знали, что значит преодолевать трудности, чтобы занять престижное положение в обществе. Жанна Туссен принимала герцога и герцогиню Виндзорских в своих шикарных апартаментах на площади Иена. «Эта квартира, – вспоминал Сесил Битон, – как тайна, которой причастны избранные».
Жако тем временем исчезал с карты Cartier. Как и многие, он был предан Луи, но после возвращения из Лондона в 1949 году отказался работать на Туссен. Он выполнял только те заказы, за которые отвечал перед клиентом. В новую эпоху Пьер Лемаршан стал одним из самых важных дизайнеров в парижском отделении. «Он был звездой мадемуазель Туссен, – вспоминал один из дизайнеров Cartier. – Она всегда отдавала предпочтение его работам».
Талантливый художник, Лемаршан занимался ювелирным дизайном пару дней в неделю, чтобы оплачивать счета. Уже тогда он работал в своей мастерской на Монпарнасе, где также давал уроки живописи Марион Картье. Приезжал на Рю де ла Пэ только раз в неделю, по вторникам, на дизайнерские совещания под председательством Туссен.
Туссен и Лемаршан разделяли «общую любовь к животным и птицам». После войны и создания культовой птицы в клетке, он добавил в свой репертуар более крупных животных. «Лемаршан был гением, – вспоминал один из коллег. – Мог нарисовать что-нибудь на клочке бумаги за секунду, и это было восхитительно. Животные у него получались как живые». В Индии, куда он отправился по просьбе Жака незадолго до начала войны, Лемаршан видел величественных пантер и тигров. Теперь он превратил их в драгоценности.
После Второй мировой войны парижские дизайнеры были не только коллегами, но и друзьями. На фото: Жорж Реми (крайний слева) и Люсьен Лашассань (крайний справа) отправляются на совместный ланч
Именно Уоллис Симпсон, как говорят, придумала фразу «Нельзя быть слишком богатым или слишком худым». На протяжении 1930–1940-х годов она сражалась с Дейзи Феллоуз за титул самой хорошо одетой женщины года и выиграла его после смерти, когда журнал Vanity Fair провозгласил ее самой хорошо одетой женщиной всех времен. Когда она надевала брошь Cartier с бриллиантами и ониксом в виде пантеры, примостившейся на вершине огромного 152-каратного сапфира, поклонники моды встали по стойке «смирно», а пантеры Cartier вскоре стали аксессуаром du jour среди мировой стильной элиты.