Как раз в это тревожное время приехал Шарль Жако. Подобно ангелу-хранителю, опытный и высокоуважаемый дизайнер пришел на помощь молодому Жан-Жаку в его новой роли. Отчасти причиной его решения обменять 13 Рю де ла Пэ на 175 Нью-Бонд-стрит было желание избежать работы с Туссен (возможно, жалея о предыдущем эпизоде, Туссен рассказала в одном из интервью, что не умеет рисовать, объяснив это тем, что Луи не велел ей учиться, потому что это будет мешать ей оценивать дизайн других). Но не только. Перед смертью друга Жако пообещал, что позаботится о его сыне. В течение нескольких лет Шарль Жако по три недели подряд работал в лондонском филиале и жил с Жан-Жаком и его семьей в Доркинге. Это были важные отношения. Жако не только стал наставником Жан-Жака; уважаемый дизайнер поддержал его как нового босса на Нью-Бонд-стрит, 175. Это стало важным сигналом для остальной команды.
Жан-Жак надеялся начать свою карьеру в Лондоне со склада, заполненного замечательными ожерельями, диадемами и брошами, сделанными при его отце в 1930-х годах. Вместо этого он обнаружил, что почти все было продано во время войны по низким ценам. Проблема, как выяснилось, заключалась в том, что люди, которых отец оставил за главных – Форман и Беллендже, – были торговцами и хотели продавать, что бы ни случилось. Одной из покупательниц была дама, производившая на севере Англии конфеты – ириски. Сладости в то время, когда нация отчаянно нуждалась в любом способе скрашивания действительности, создали этой леди состояние. В конце каждого месяца она отправлялась в Лондон, в Cartier. Там она спрашивала сотрудников, как дела; когда они жаловались, изъявляла желание купить несколько предметов, но по низкой цене. Продавцы были рады любой сделке на практически мертвом рынке.
Жан-Жак, с его любовью к дизайну, взял на себя художественное руководство лондонским домом. Как Туссен в Париже, он отвечал за творчество на Нью-Бонд-стрит, 175; и, как Туссен, он должен был создать коллекцию, которая отражала бы сдержанную послевоенную жизнь, но не теряла классического стиля Cartier. Маленькие броши в виде птичек и цветочков сильно отличались от больших бриллиантовых и изумрудных ожерелий, сделанных при Жаке, но и они должны быть выполнены в узнаваемом стиле Cartier. Работая в тесном сотрудничестве с Жако и дизайнерами, которых нанял и выучил его отец, – Фредериком Мью, Джорджем Чарити и Рупертом Эммерсоном, Жан-Жак стремился сохранить оригинальный дизайн Cartier. Он взял на работу новых сотрудников, в том числе Денниса Гарднера, но дал понять, что действовать придется по установленным правилам.
До войны Деннис Гарднер был учеником в ювелирном центре Лондона Хаттон Гарден. Ему часто поручали доставку в город, и он проходил мимо Cartier, думая, что когда-нибудь непременно будет там работать. После военной службы на флоте он решил попытать счастья. Жан-Жак, столь же неопытный в процессе интервью, как и сам Гарднер, распознал в скромном молодом человеке подлинную страсть к искусству и дизайну. Гарднер был нанят в 1946 году, одним из первых в новой волне сотрудников, которые будут двигать Cartier в послевоенную эпоху.
Начальная зарплата в 6 фунтов в неделю была даже меньше, чем скромное жалованье на флоте, но это была престижная должность, и он был благодарен. Переполненный идеями, молодой ученик был рад приступить к работе, но первый день прошел не совсем так, как он надеялся. После нескольких часов напряженного рисования Жан-Жак подошел посмотреть наброски нового сотрудника и объяснил, что, хотя они довольно хороши, это не совсем Cartier. «Посмотри на других дизайнеров, Гарднер, учись у них. Попробуй еще раз завтра».
На следующий день молодой человек взглянул на рисунки остальных, изучил красочные цветочные рисунки Фредерика Мью, который работал в отдельном маленьком офисе, потому что у него были слабые легкие и он не переносил сигаретного дыма в студии дизайна. Рассмотрел замысловатые наброски портсигаров, над которыми трудился Руперт Эммерсон. С благоговейным трепетом понаблюдал за Шарлем Жако, который без видимых усилий рисовал одну вещь за другой – броши, ожерелья и браслеты. В течение следующих нескольких дней Гарднер пытался все это осмыслить – и, наконец, показал свои новые эскизы мсье Картье. Но получил тот же ответ. «Очень хорошо, Гарднер. Только не совсем Cartier». Ученик вернулся домой обескураженный. Его жена, Мими, бросила работу, чтобы он каждый день надевал свежую рубашку с накрахмаленным воротничком и ходил в начищенных туфлях. Он не мог подвести ее – но как добиться успеха, если не понимаешь стиля Cartier?
Попробовал еще раз. И еще. Так будет продолжаться много месяцев. «Да, очень хорошо, Гарднер. Ты уже близко. Но все же это не совсем Cartier». Прошло три года. В тот день, когда его работу наконец признали «истинным Cartier», он вернулся домой другим человеком. «Я все понял! Наконец-то у меня получилось!» – обрадовал он жену. «Конечно, люди там были удивительными, – вспоминал впоследствии Деннис Гарднер. – Но именно стиль Cartier выделял вещь из общего ряда. Нужно было действительно понять это, чтобы стать дизайнером. Симметрия, стиль ар-деко сочетались с неброской французской элегантностью. Вот что делало Cartier особенным».
«Я видел, как продавцы вынимали драгоценность из витрины, – вспоминал один из служащих, – и тут же передавали ее клиенту со словами: “Мадам, могу я вам показать вещь? Это действительно Cartier”». Идея «истинного Cartier» была столь же очевидна, сколь и трудна для воплощения. Возникнув при Луи в Париже, стиль Cartier стал «существенным достижением, которому учат каждого новичка в фирме».
В его основе лежало понимание того, что все исходит из традиций, созданных в прошлом. Братья Картье отказывались подражать другим ювелирным дизайнерам (их девиз гласил: «никогда не копируй, только создавай»), но всегда черпали вдохновение из прошлых цивилизаций. «Десять столетий, предшествовавших нашей эре, – писал Жак в своем дневнике, – являются одним из самых удивительных периодов в истории мира». Тиары в виде гирлянд были вдохновлены парижскими балконами, булавки для жабо – древними шпагами, культовые часы родились из орудия войны. Мифические существа в восточных книгах превращались в браслеты-химеры, красочные балетные костюмы вдохновляли на использование сапфиров и изумрудов, древние египетские фаянсы, приобретенные в антикварных магазинах, становились центральным элементом уникальных брошей, старинные фигурки животных, вырезанные из нефрита, составляли основу таинственных часов. Даже мельчайшие детали, такие как форма застежки броши, приходили из прошлого. Когда Жак учил одного молодого человека рисовать идеальный изгиб, он достал из своей обширной библиотеки книгу о китайской мебели и показал ему изгиб ножки черного лакированного стола.
Однако при творческом вдохновении, почерпнутом из истории, стиль, возникший в конце XIX века, не был старомодным. Cartier умели адаптироваться и обновляться. Иногда новшество заключалось в использовании новых материалов: платины до того, как она стала драгоценным металлом, косметичек из стали или светящихся в темноте стрелок на часах. Но чаще всего новым был дизайн: идеи из прошлого имели ценность только в том случае, если их можно было переосмыслить и сделать актуальными для современной аудитории. Так, египетский мотив цветка лотоса был переработан в тиару из платины с бриллиантами в стиле ар-деко, китайские символы адаптированы в геометрическом стиле настольных часов, а картинка пантеры из детской сказки получила воплощение в ониксе и бриллиантах, привлекая сильных женщин.
Сочетание прошлого и настоящего, вдохновения и инноваций и было классическим признаком стиля Cartier. Но было еще кое-что, чему дизайнеры должны были научиться: пропорции, симметрия, высочайшее качество изделий. Вот почему творения Cartier столетней давности прекрасно вписываются в сегодняшнее понимание красоты и элегантности. «Это те характеристики, которые говорят о взыскательном вкусе, – сказал Руперт Эммерсон, один из величайших дизайнеров Cartier в Лондоне. – Его нельзя обмануть бессмысленным применением ненужных деталей, которые никак не подчеркивают силу и красоту пропорциональной и хорошо сбалансированной формы».
Как постоянно показывают результаты аукционов, творения, созданные братьями Картье, выдержали испытание временем. Отчасти это связано с качеством материалов и работы. «Мы использовали только лучший материал, – вспоминал Жан-Жак. – Каждое украшение, футляр или часы должны быть сделаны идеально, то есть выглядеть с изнанки так же хорошо, как и снаружи. Даже если клиент не замечал этого, для нас это было важно». Но всемирную славу и вечную привлекательность изделиям великих ювелиров принес их неповторимый стиль, прослеживающийся на протяжении десятилетий в любом предмете, – от наручных часов и ожерелий до сумок и ножей для открывания писем. «Это трудно объяснить», – говорят эксперты, когда их спрашивают, как они могут мгновенно распознать антикварную вещь Cartier еще до того, как увидят подпись на ней. Но когда они начинают описывать вещь, то сразу упоминают о тонком сочетании старого и нового, несравненном мастерстве, вневременной элегантности, легкости и тонких акцентах парижского стиля. И практически все готовы согласиться с определением Эммерсона: «Стиль Cartier – это еще и простота… Простота, сдержанность и уверенное качество».
В то время как одни дизайнеры сосредоточились на новых предметах для шоурума, другим поручали личные заказы. В 1947 году в их число вошла индийская королевская семья Бароды. Прекрасная Сита Деви, известная как «Индийская Уоллис Симпсон», стала махарани Бароды после того, как в 1943 году вышла замуж за махараджу Пратапа Сингха Рао. Любительница драгоценных камней, она была желанным клиентом многих ювелиров; одного ее заказа в Cartier London было достаточно, чтобы мастерские работали несколько месяцев. К счастью для Жан-Жака, за этим в июле 1947 года последовала еще одна крупная покупка от индийского клиента, когда низам Хайдарабада предложил тогдашней принцессе Елизавете два украшения Cartier на ее выбор в качестве свадебного подарка. Она выбрала бриллиантовую диадему с завитками из листьев и бриллиантовое колье, в котором стильная Роза Гревилл, графиня Уорвикская, позировала в Harper’s Bazaar в 1935 году. Хайдарабадское ожерелье, как его стали называть, популярно среди молодых членов королевской семьи и сегодня.
Всего месяц спустя, в августе 1947 года, Акт о независимости Индии положил конец богатой эре махараджей. В последующие годы грабительские индийские налоги на предметы роскоши будут препятствовать правителям покупать драгоценности и даже носить их публично. Драгоценные камни, принадлежавшие одним и тем же семьям в течение многих поколений, будут тайно проданы, конфискованы правительством или вовлечены в длительные разбирательства. Для Cartier London, который традиционно полагался на заказы махараджей, эта потеря стала большим ударом.
Однако перемены в Индии создавали и благоприятные возможности. Как Романовы после Октябрьской революции, теперь махараджи стремились продать свои драгоценности фирмам, которые когда-то их поставляли. Жан-Жак предложил своему шурину, директору Cartier Карлу Натеру, отправиться на Восток, чтобы узнать, не собирается ли кто-нибудь из их клиентов продавать украшения. К сожалению, процесс не был простым. Когда братья Картье после русской революции скупали сказочной красоты драгоценности, Луи, Пьер и Жак были лично знакомы с клиентами. В результате русские великие князья и великие княгини доверяли Cartier больше, чем другим европейским ювелирам. Но махараджи, которые раньше имели дело с Жаком Картье, никогда не встречались с Карлом. Возможно, если бы Жан-Жак сам поехал в Индию, все было бы по-другому, но его внимание привлекала лишь творческая сторона бизнеса.
Летом 1947 года Пьер ушел в отставку и вместе с Эльмой переехал из Америки в Швейцарию. Ему было 69 лет, и он, с одной стороны, с нетерпением ждал следующей главы своей жизни, а с другой – опасался оставлять бизнес, особенно в таких неопределенных обстоятельствах. Спор о наследстве Луи никак не решался, отношения с Жаки и Клодом становились все более напряженными. Твердо веря, что Cartier New York должна оставаться семейной фирмой и принадлежать его ветви рода, он оставил зятя за главного. Клодель некоторое время работал под началом Пьера в качестве вице-президента и знал, что к чему. Но были и те, кто считал: ему не хватает навыков и опыта, и из-за этого бизнес может пострадать.
Перед отъездом в Европу Пьер попросил Дево – лучшего менеджера, которого знал, – приехать в Нью-Йорк и помочь Клоделю вести бизнес. Дево, который руководил парижским филиалом в течение нескольких лет, поначалу колебался. Ни он, ни жена не хотели покидать Францию. Но Пьер был настойчив. У Дево были не только хорошие связи (когда он посетил Пьера в Нью-Йорке в конце войны, они встретились с президентом Рузвельтом, чтобы обсудить «некоторые конфиденциальные сведения», касающиеся роли Дево в Сопротивлении); он знал внутреннюю сторону бизнеса Cartier. И, тесно сотрудничая с Луи, по-настоящему понимал дух Cartier.
Дево колебался. Пьер намекнул ему: если Клод получит парижский Дом, положение Дево там будет неопределенным, поскольку Клод «окружит себя людьми, подобными себе». В Нью-Йорке Пьер уходит в отставку, и Дево может возглавить бизнес вместе с Клоделем, который больше внимания уделяет продажам. Это был хороший аргумент, 38-летний Дево в конце концов согласился – и пересек Атлантику в июне 1947 года.
В начале путешествия Дево остановился в загородном доме Пьера и Эльмы, на ферме Лонг-Мидоу. «Каждый предмет мебели, каждое произведение искусства в многочисленных комнатах фермы Лонг-Мидоу постоянно напоминает нам о вашем присутствии», – писал он Эльме. Это ощущение стало еще более острым в здании Cartier на Пятой авеню, «где каждая деталь отражает личность мсье Пьера». Это не облегчало жизнь, поскольку временами напоминало о «моей собственной неспособности заменить вашего мужа, чью неутомимую работу я полностью осознаю только сейчас».
Пьер и Эльма купили большое швейцарское поместье недалеко от Женевы, которое было частью резиденции императрицы Жозефины. Вилла «Эльма» удачно располагалась на берегу озера Леман, но нуждалась в обширном ремонте. В ожидании завершения работ они останавливались в отелях – сначала в Лозанне, затем в Женеве. Благодаря ежедневным письмам Пьер был в курсе новостей из всех филиалов. Хотя официально он ушел в отставку, продолжал посылать инструкции племяннику в Лондон и зятю в Нью-Йорк. Например, советовал поддерживать «гармоничные» отношения между старшими директорами, потому что «необходимо, чтобы они сотрудничали». Были также предложения о том, кого пригласить на обед, как улучшить показатели продаж к концу года и даже подробности о том, когда конкретные клиенты путешествовали туда и обратно между Америкой и Европой.
Вид сверху на шоурум Cartier New York в 1947 году, когда отмечалось 100-летие фирмы. Несмотря на то что старшее руководство с уходом Пьера на пенсию сменилось, для клиентов и работников Cartier остался тем же
В 1947 году исполнилось 100 лет со дня основания Cartier. Спустя столетие после того, как Луи-Франсуа основал фирму, его единственный оставшийся в живых внук Пьер следил за тем, чтобы дата была отмечена надлежащим образом. В Париже состоялась выставка. «Ослепительно, оригинально и ново выглядит экспозиция Cartier в честь столетнего юбилея компании», – писала The New York Times. «Исчезли тяжелые золотые кольца, браслеты и ожерелья военного периода, когда большая часть стоимости изделия приходилась на металл. В этом году… металл совсем не виден, потому что он исчезает под паве из бриллиантов». Верх одержали легкие воздушные драгоценности: от колье-чокера с каскадом бриллиантовых листьев и цветов до бриллиантовой броши-клипсы в виде пальмы и ожерелий-нагрудников в египетском и индийском стиле, где золотая решетка украшена аметистами и бирюзой. В Нью-Йорке также была представлена новая коллекция, содержащая как классические, так и современные вещи: клипсы в форме тропических птиц, белок, уток и бабочек, «сказочное ожерелье с изумрудом Александра II в 107 карат, закрепленным в съемной броши».
Была заказана иллюстрированная книга «Cartier 1847–1947» с изложением истории фирмы; Пьер предложил, чтобы каждое отделение проводило собственные торжества. «Успех коктейльной вечеринки по поводу годовщины не удивляет меня, – писал он после одного такого события, – это известие приносит мне большую радость».
В отсутствие Пьера Клодель стал полностью полагаться на Дево. «Они работают вместе, как братья», – говорилось в отчете сотрудника, причем Дево «взял на себя все внутреннее управление на Пятой авеню», а Клодель «сконцентрировал усилия на продажах». Однако вскоре в американском Доме возникла напряженность. Дево обратился к сыну Луи Клоду, объяснив, что он работает ради памяти его отца и что Клод должен прекратить предъявлять претензии на отделение, которое не принадлежит ему по праву. Разъяренный Клод резко отреагировал на эти слова, Картье пришли в ужас от его непочтительного тона. «Дерзость 22-летнего юноши, который не был вежлив с 40-летним мужчиной, – а без Дево что бы он имел, – все это кажется такой глупостью». На самом деле, правда была в том, что без преданности Дево фирме Cartier Paris, она, возможно, не пережила бы военных лет.
Для Дево, который хотел помочь сыну своего наставника, поведение Клода было пощечиной, и он признался, что ему «очень больно». Пьер, испугавшись, что он может уйти, упрекнул Клода за «грубое поведение» по отношению к старшему и попросил его «помириться». Бизнес был достаточно трудным, внутренние распри его расшатывали. «Мы переживаем кризис в торговле роскошью», – сообщал Дево в декабре 1947 года, подтверждая опасения Пьера, что в новом послевоенном мире экстравагантность подвергается критике. Эти изменения в обществе создали серьезные проблемы перед ювелирным Домом, привыкшим быть лучшим. Ныне его разрывали на части.
В октябре 1947 года Клод начал обучение по программе MBA в Гарварде. Пьер был доволен, что племянник ведет себя серьезно. «Лучше поздно, чем никогда!» – радовался он. Но разногласия внутри семьи продолжались. Пьер по-прежнему чувствовал, что Клод «не уважает желания своего отца и соглашения между братьями»; к началу 1948 года ситуация достигла апогея. «Клод отказался признать действительным завещание своего отца, – писал позднее Пьер, – и его адвокат предупредил меня, что начнет судебный процесс против меня, если я решу привести в исполнение положения завещания».
Не желая устраивать публичный судебный процесс или скандал в газетах, Пьер предложил альтернативное решение: продать «мои интересы в нью-йоркской фирме, за исключением здания», одновременно купив «половину доли, которой его отец владел вместе со мной во французской компании». Проще говоря, идея заключалась в обмене магазинами. Он получит контрольный пакет акций Cartier Paris, а Клод будет контролировать Cartier New York.
Позже Клод скажет кузену, что это была его идея – поменяться магазинами, а Пьер согласился при условии, что Клод заплатит ему разницу в стоимости между филиалами – около миллиона долларов. К марту 1948 года сделка была согласована. Клод хотел остаться в Америке и возглавить престижное американское отделение, даже если (как он впоследствии признался Жан-Жаку) чувствовал, что переплачивает.