За день до отъезда из Дакса в Париж Жан-Жак и его мать обедали вместе на террасе отеля, пока Жак отдыхал. За соседним столиком Жан-Жак заметил симпатичную молодую леди с темными волнистыми волосами до плеч, которая обедала с матерью. Нелли тоже их видела и, прежде чем сын успел остановить ее, пригласила мать и дочь пересесть к ним за стол. Жан-Жак склонился над багетом, официанта позвали накрывать стол на четверых. К тому времени, как принесли кофе, Жан-Жак был сражен наповал.
Лидия Бельс была вторым ребенком Анри-Луи Бельса, высокопоставленного чиновника бельгийской католической партии и губернатора Западной Фландрии. Семья Бельс жила в прекрасном историческом городе Брюгге, но сейчас переехала на юго-запад Франции, надеясь, как Жак с Нелли, найти там относительную безопасность. Лидия была на 12 лет старше Жан-Жака, и это ее беспокоило. Но когда Жан-Жак попросил разрешения написать из Парижа, девушка согласилась.
К апрелю 1941 года 21-летний Жан-Жак начал свое ученичество на Рю де ла Пэ, 13. Жак просил, чтобы сына обучали «не как будущего босса, а как дизайнера». Он был расстроен, что не мог сам наблюдать за процессом обучения, но уверен, что его сын находится в хороших руках. С понедельника по пятницу Жан-Жак проводил утренние часы с командой дизайнеров, а днем был в отделе закупок, сортируя драгоценные камни по цвету и размеру. Чтобы создать гармоничный образ, объяснял отец, нужно разбираться в камнях не меньше, чем в дизайне. Каждый вечер Жан-Жак посещал художественную школу при Ecole des Arts Decoratifs, где брал уроки по всем предметам: от скульптуры до классического рисунка и современной живописи. Художник в душе, он любил эти занятия; в обычной школе ему было трудно из-за дислексии, а здесь появился шанс заставить отца гордиться собой.
Жан-Жак наслаждался жизнью в доме 13 по Рю де ла Пэ после трудных лет военной службы. И лишь теперь осознал, насколько любимы братья Картье всеми, кто их окружает, а люди, здесь работающие, относятся к фирме как к семье. Хотя Жан-Жак не был знаком с главной парижской командой, все они – Муффа, Коллен, Лемаршан и Жанна Туссен – подчеркивали, как они уважают мсье Жака. И беспокоятся за его здоровье. Каждый раз, когда Жан-Жак ехал к родителям, его сумка была полна записок и небольших подарков от сотрудников.
Марион была особенно рада, что Жан-Жак мог общаться с отцом. В следующем месяце они с мужем уезжали в Америку и все еще надеялись, что Жак и Нелли отправятся вместе с ними. Жан-Жак думал, что отец вряд ли куда-нибудь поедет, тем более в Нью-Йорк. Временами он не мог спуститься из номера, чтобы пообедать в ресторане. Каждый раз, уезжая из Дакса, Жан-Жак боялся, что эта встреча может стать последней.
Лето 1941 года было особенно тяжелым. В сильную жару Жак обнаружил, что почти не может дышать; местной медицинской помощи было недостаточно. Сын ежедневно писал ему из Парижа, рассказывая о своем ученичестве и спрашивая совета по дизайну или драгоценным камням. Но больше всего интересовался, как чувствует себя отец, чем занимается, работает ли над той же картиной – церковь за окном отеля – или начал новую. «Спасибо, что спрашиваешь обо мне, – ответил Жак в конце августа. – Не думай, что я выбит из колеи. Я могу читать в постели и немного рисовать. У меня есть книга, которую одолжил мне Лемаршан, La Science de la Peinture Вильбера. Это хорошая книга о технике использования цветов. Есть хорошие советы, но ничего о том, как их реализовать». Далее следует приписка рукой Нелли: «Папа говорит, что скоро напишет еще, но сейчас он собирается спать».
Это было последнее письмо, которое Жан-Жак получил от отца. Восемь дней спустя, когда сильная летняя жара наконец спала и листья начали окрашиваться в осенние красные и желтые тона, в номер отеля Le Splendid вызвали священника, чтобы он совершил последние обряды. Когда Господь был призван «защитить» своего глубоко верующего последователя и «привести его к вечной жизни», Жак Картье испустил последний вздох в присутствии обожающей его жены. 10] сентября 1941 года умер младший из трех братьев. Ему было 57 лет.
Горе Нелли было неизмеримо. Сильная женщина, умеющая держать удары судьбы, она не могла представить себе жизни без обожаемого Жака. Без связи, вдалеке от родных, она не знала, как сообщить семье о смерти мужа. Жан-Жак узнал первым от плачущего Жако, который осторожно поведал ему о несчастье. Первым же поездом он отправился в Дакс. Он знал, что должен оказать поддержку матери, но сам чувствовал себя разбитым. Восхищение и любовь сына к отцу были велики; его преждевременная кончина казалась жестокой несправедливостью. Всю жизнь Жан-Жак мечтал работать рядом с отцом. Теперь этой мечте не суждено сбыться.
Времени на скорбь не оставалось: нужно было организовать доставку тела в фамильный склеп Картье на кладбище в Версале. Для этого требовалось проехать через оккупированную Францию, пройдя все проверки и бесчувственные расспросы. Жан-Жак, разбитый горем, должен был взять на себя роль главы семьи. Это было путешествие, которое он никогда не забудет – ухаживая за матерью и делая все, чтобы организовать отцу достойные похороны.
Скорбная весть потрясла всех в Англии, кто знал Жака – от слуг до богатейших клиентов. 17 сентября Беллендже телеграфировал Нелли и Жан-Жаку, чтобы выразить, как «мы все убиты» трагической новостью, и еще два дня спустя, чтобы передать «глубокую боль», которую испытывают все, кто работает в лондонском доме. «Мало о ком можно сказать, что у него не было врагов, – говорила Марго Асквит, леди Оксфорд, – но я не думаю, что у Жака Картье был хоть один враг в мире». 25 сентября в Вестминстерском соборе отслужили заупокойную мессу. На следующий день в The Times появился некролог, написанный леди Оксфорд: «Ювелиры не всегда великие художники, но с господином Жаком Картье дело обстояло иначе. Такие, как он, встречаются даже реже, чем великий художник или дизайнер драгоценностей: он был замечательным другом. Совершенно бескорыстный, вежливый с незнакомцами, веселый, добрый и лучший из послов между Францией, которую он любил, и Англией, которой восхищался».
Пьер узнал о смерти Жака из телеграммы из Виши. 17 сентября он написал Нелли пронзительное письмо, полное «глубочайшей скорби». До последней минуты он надеялся, что брат доберется до Америки и получит «специализированную помощь в спокойной обстановке». Услышав трагическую новость, он был просто ошеломлен. Жак был «уникальным существом доброты, лояльности и преданности», и они с Эльмой хорошо понимали «безмерность» потери Нелли. Он написал, что семья не только думает и молится за нее и детей. Он и Луи «сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе в подготовке будущего детей». Пьер сообщил, что взял на себя смелость сообщить дочерям Жака и Нелли ужасную новость. Вместе с Марион он отправился на Шелтер-Айленд, чтобы повидать старшую дочь – Жако, но она была беременна, и они промолчали. Затем поехали к ее младшей сестре Алисе, которая, увидев лицо дяди, обо всем догадалась. Обещала рассказать Жако сама. Через несколько дней, 17 сентября, в десять часов утра Пьер организовал в соборе Святого Патрика на Пятой авеню поминальную службу для семьи и друзей Жака в Америке.
Луи, находившийся в то время в Нью-Йорке, узнал об этом от Пьера. «Луи воспринял это очень тяжело, волнуюсь, – призналась его жена. – Он убит горем, отсутствие подробностей и огромное расстояние между нами заставляют работать воображение и не дают покоя». Жаки написала Нелли письмо с соболезнованиями от всей семьи на бумаге с грифом «653 Пятая авеню», нью-йоркским адресом Cartier: «От всего сердца Луи, Клода и моего. Я знаю, что вы оба значили друг для друга все эти годы… мне нечего сказать тебе: когда все болит, слова не могут утешить. Но знай: наша самая нежная любовь, мысли и молитвы – с тобой». Благодарная Нелли навсегда сохранила ее письмо: «Жизнь жестка и жестока, и у тебя была своя доля трудностей, но никто не может отнять того, что было у тебя с Жаком. Милая Нелли… позаботься о себе – ради тех, кто любит тебя. Целую, Жаки».
Письма в военное время шли медленно. «Условия так неопределенны, – писал Пьер, – что никогда не знаешь, дойдут ли они вообще». 16 октября 1941 года, через месяц после смерти брата, Пьер снова написал Нелли, спрашивая, получила ли она его письмо с соболезнованиями, и объясняя, что его последние письма Жаку были возвращены непрочитанными. «Я не могу выразить, как мне грустно от того, что Жак был без связи со мной в самое тяжкое время, когда я так хотел, чтобы он знал, что наши мысли были с ним и всеми вами». Будучи прагматиком, он продолжал говорить о завещании Жака, спрашивая, есть ли последняя версия и кто является душеприказчиком брата. Он также интересовался, известно ли ей о соглашении 1930 года между братьями о том, что если один из братьев умрет, у других будет возможность выкупить его акции. На этот раз и он, и Луи подписали письмо своей «дорогой сестре» с «сердечными приветствиями», а также с просьбой, чтобы Нелли в течение трех месяцев передала оставшиеся акции Жака в Cartier S.A. Нелли, не оправившаяся от горя, еще не была готова говорить о делах.
Через три месяца после смерти Жака Америка вступила в войну. В декабре 1941 года, после нападения Японии на военно-морскую базу в Перл-Харборе на Гавайях, Соединенные Штаты решили, что больше не могут оставаться нейтральными и объявили войну Японии, Германии и Италии. Обрадованный тем, что его приемная страна, наконец, помогает отечеству, Пьер надеялся, что участие Америки изменит ход войны в пользу Франции. Он продолжал щедро жертвовать средства, которые помогут Франции одержать победу, и посещать благотворительные мероприятия в поддержку военных действий
Помимо усиления антигитлеровской коалиции, американское вступление в войну хорошо влияло на экономику. Новый курс Рузвельта смягчил Великую депрессию, но не положил конец кризису. К лету 1940 года более 5 миллионов американцев все еще оставались безработными. Когда Соединенные Штаты вступили в войну, начались перемены, которые привели к «командной экономике». США быстро превратили свою мирную экономику в самого эффективного производителя военных материалов в мире. Безработица резко упала, поскольку предприятия перешли на производство военных припасов и военной техники. Почти 20 процентов населения вступили в армию, а для тех, кто остался, открылись миллионы рабочих мест. И в Дом Cartier восстановление американской экономики вдохнуло некоторый оптимизм. Но, увы, ненадолго: вскоре последовал сокрушительный удар.
В начале 1942 года Пьер, Эльма, Луи и Жаки провели вместе пару недель во Флориде. Пьер и Эльма прервали путешествие, получив приглашение от своей подруги Эвалин Маклин, 54-летней владелицы бриллианта «Хоуп». «Я даю свой первый обед для новых друзей и очень хочу, чтобы вы и мистер Картье присутствовали… Постарайтесь прийти».
Пьер и Эльма поспешили на «очень неформальную вечеринку в формальных костюмах» в вашингтонском доме Маклин, а Луи с Жаки остались в Палм-Бич еще на пару месяцев; с ними были медсестра и камердинер. Пара регулярно появлялась в клубе «Эверглейдс», устраивала коктейльные вечера и званые обеды, например в честь сэра Чарльза Мендла и его жены Элси де Вулф. В апреле, когда Палм-Бич закрыл сезон, Луи и Жаки вернулись в Нью-Йорк, поселившись в модном отеле Westbury на Восточной 69-й улице, 15, в квартале от Центрального парка и примерно в тридцати минутах ходьбы от Пьера и Эльмы. Но с приближением лета здоровье Луи с каждым днем ухудшалось. 67 лет, слабое сердце, от жары трудно дышать. К середине лета его состояние сильно ухудшилось – и в 2.20 утра 23 июля 1942 года великий Луи Картье покинул этот мир. Ушел «несравненный учитель», творческий гений. Он был человеком противоречий: ему были свойственны желание контролировать все вокруг, нетерпеливость, вспыльчивость, даже эгоцентричность. Но был он и блестящим провидцем, гениальным руководителем, способным открывать таланты. Он был человеком, не женившимся по любви – но вызывающим любовь окружающих. Истинный интеллектуал, изучавший мировую цивилизацию, он создал уникальную библиотеку и коллекцию произведений искусства и антиквариата. Но был и жизнелюбом, искателем удовольствий, любителем быстрых автомобилей и красивых женщин.
Всю жизнь Луи не знал покоя, а иногда чувствовал себя незащищенным. Забота о «чести» едва не привела к смертельной дуэли, но он обладал даром, который позволил ему практически в одиночку совершить революцию в ювелирной отрасли. Порицаемый некогда за то, что его «голова витала в облаках», он чудесным образом смог перенести свои мечты в волшебные творения, его пережившие. «Луи понимал, что такое красота, – писал его внук много позже, – он знал, как передать свои чувства и требования, свою страсть».
С тех пор как умер Альфред, Луи взял на себя роль патриарха семьи, иногда раздражающего, но страстно преданного. С тех волнующих лет, когда бизнес процветал, несмотря на жестокость войны и депрессию, братья полагались на его таланты, искали одобрения, ждали совета. Ныне Пьер остался один. Известие о смерти Луи потрясло его; боль стала особенно острой, потому что не утихло еще горе безвременного ухода Жака. Оба брата ушли в течение одного года. Больше чем братья, они были партнерами по бизнесу, доверенными лицами и учителями друг другу. Вместе они осуществили свою мечту. Теперь Пьеру предстояло реализовывать эту мечту в одиночку.
The New York Times опубликовала некролог на следующий день после смерти Луи, сообщив, что он был «широко известен благодаря своим нововведениям», в частности – «использованию платины для ювелирных оправ, новшества, считавшегося революционным в свое время». Газета вспоминала, что он вышел на пенсию 10 лет назад из-за болезни сердца, а за пару лет до этого переехал в Америку. И был «известен многим американцам, которые ездили в Европу после перемирия и до депрессии и покупали у него драгоценности». Журналист решил подчеркнуть тесную связь Луи с Нью-Йорком, вспомнив выставку персидской миниатюры 1933 года в музее Метрополитен: он «был экспертом по иранскому искусству». Это был довольно короткий некролог: колонка и маленькая фотография Луи. Его творческий гений, безусловно, заслуживал бóльшего, но Америка не была его домом, и он не был там достаточно известен.
Во Франции, на родине, не появилось вообще ничего. Пьер дал понять, что известие о смерти Луи должно остаться в тайне от парижан; только через два месяца команда на Рю де ла Пэ узнает об огромной потере. Возможно, памятуя о цензуре, Маршан писал Пьеру в сентябре, косвенно упоминая о «болезненном событии», которое «опечалило ваших сотрудников», особенно тех, кто имел честь работать с «великим человеком, которого больше нет». После войны тело Луи отправят через океан, в склеп Картье в Версале, и Cartier Paris проведет поминальную службу. Присутствовавшие на церемонии описывали ее как величественное королевское событие, а не как похороны ювелира: торжественная процессия молча остановилась на две минуты у дома 13 по Рю де ла Пэ.
Отныне здесь все должно было выглядеть так, как раньше. Но здание будто потеряло душу. Для Жако, которого Луи много лет назад нашел на лестнице и оценил еще до того, как звездный дизайнер осознал себя гением, свет угас. Туссен, «величайшая ученица Луи», осиротела без наставника и родственной души. И они соединились в оплакивании человека, которого оба любили. Король ювелиров был требователен, но его гениальность не вызывала сомнений; он создал марку Cartier. Пустота эхом прокатилась по шоуруму. Кабинет Луи остался тем же – словно он мог появиться в любой момент. Отчасти это было сделано для немцев, которые верили, что главный акционер компании все еще у власти. Но и сотрудники фирмы не желали мириться с фактом ухода патриарха. Опасались, что без лидера все предприятие может потерять смысл.
Через два месяца после смерти Луи Дево вернулся на Рю де ла Пэ, 13, чтобы сообщить, что его «несравненный учитель», человек, который научил его «столь многому в искусстве, эстетике, красоте форм и цветов», ушел. Дево, старший директор, который начинал как секретарь босса, отсутствовал три года. Награжденный Военным крестом за то, что был первым французом, сбившим вражеский самолет, в 1940 году он попал в плен после того, как ему было приказано установить пушки на вершине большого холма. «Генералы, видимо, забыли, что пушка не может стрелять ниже горизонта. Немцам оставалось только подняться в гору, чтобы захватить орудия. Дево был взят в плен». Пьер неустанно добивался освобождения Дево, но на это ушло больше двух лет. Освободившись в сентябре 1942 года, он добрался до Швейцарии, откуда телеграфировал Картье в поисках безопасного пути в оккупированный Париж. В конце концов ему помогла вдова Луи, Жаки. Она связалась с подругой в Берне, и ей пообещали «все, что необходимо в ваших интересах». Через неделю Дево вернулся на Рю де ла Пэ, 13.
Годы оккупации наложили свой отпечаток на «Город Света». Широкие улицы, когда-то заполненные транспортом, казались пугающе тихими и пустынными. Оставшиеся автомобили работали на древесном газе, а не на бензине, веломобили заменили такси. Добывать пищу становилось все труднее, люди выживали на брюкве, которую раньше скармливали скоту. Собак в 1940 году переловили немцы, использовавшие их для разминирования страны, а кошки закончили свою жизнь в кастрюлях. Люди держали кур и кроликов в углах маленьких квартир.
И становилось все хуже. Когда стало ясно, что вступление Америки в войну не стало волшебным решением, отчаявшиеся парижане еще глубже погрузились в уныние. С марта 1942 года, через три месяца после того, как Америка ввела войска, немцы начали преследовать евреев в Париже. Матерей с детьми свозили на стадионы без еды, воды и туалетов. Семьи были разлучены, загнаны в вагоны для скота и отправлены на смерть. Для выживших оставался лишь страх.
Признавая, что Cartier Paris нуждается в сильном лидере больше, чем когда-либо, Пьер попросил Дево взять на себя роль председателя компании. Он был опытен, надежен и высоко ценился – как внутри компании, так и в стране. После того как его полк успешно сбил немецкие истребители, он стал настоящей знаменитостью и, подобно Пьеру, вошел в правление многих организаций. И даже был поставлен выше Франсуа Миттерана на пост президента Национальной федерации военнопленных (ФНПГ) – организации, которая занималась возвращением военнопленных. Всю оставшуюся жизнь Миттеран, будущий президент Франции, будет называть своего друга Дево mon président!
Внешне роль Дево заключалась в том, чтобы поддерживать нормальное функционирование бизнеса в трудных условиях. Дела шли медленно, как в оккупированной столице, так и в Канне. «Здесь, на Ривьере, купили очень мало товаров», – сообщал старший продавец в сентябре 1942 года. Клиентов найти сложно, деньги не стабильны, цены высоки: «Трудно сравнить цены в Нью-Йорке с ценами во Франции. Мы работаем в замкнутом пространстве. Стоимость жемчуга растет. Нужно дождаться мира, чтобы увидеть реальные цифры».
Но помимо повседневных деловых забот оставалась угроза немецкого захвата компании. Дево, активно участвовавший в Сопротивлении, был полон решимости добиться того, чтобы оккупанты потерпели неудачу. «Если бы мы не оказали сопротивления, – писал он, – Дом был бы разрушен и его трудно было бы восстановить». Дево оценил общее число мастеров ювелирного дела во Франции примерно в 300 человек, треть из них – специалисты Cartier. Поэтому необходимо «упорно сопротивляться» попыткам перевезти компанию в Германию – не только для будущего Рю де ла Пэ, 13, но и французской ювелирной отрасли в целом.
Со временем все больше служащих возвращалось в Париж из лагерей военнопленных. Дизайнер Жорж Реми до Рождества 1943 года был в польском лагере. «Он умирал от голода, мерз и вынужден был выполнять тяжелую работу», – вспоминала семья. Реми, художник, в свободное время творил. Он рисовал все, что видел: товарищей по камере, играющих в карты, часовых на вахте. Реми говорил по-немецки, и некоторые охранники просили его нарисовать их портреты. Но однажды случилась беда. Когда он работал на морозе, одна из тяжелых повозок, которую он и товарищи по несчастью толкали вверх по склону, сорвалась. Еще мгновение, и ему бы раздробило руки, но один из охранников сжалился над талантливым пленником и оттолкнул его. «Этот охранник спас его руки», – вспоминала семья впоследствии. Реми смог использовать свои умелые руки, рисуя эскизы украшений для клиентов – от герцогини Виндзорской до Барбары Хаттон.
Реми был один из многих тысяч пленников, чья психика глубоко пострадала за время плена. Долгое время Реми рисовал только серыми и коричневыми красками – как будто внутри у него погас свет. Когда восстановился, он присоединился к друзьям и коллегам. Один из них, Лемаршан, который был освобожден от действительной службы несколькими годами ранее, уже некоторое время создавал ювелирные вещи военного времени. Иногда они имели политическое значение. В 1942 году по просьбе французской клиентки Франсуазы Леклерк, которая участвовала в Сопротивлении, парижская мастерская изготовила маленькую брошь с шестиконечной звездой. Будучи католичкой, Леклерк носила ее на протяжении всей немецкой оккупации – в знак солидарности с еврейскими друзьями.