Луи Картье в 1920-е годы (внизу) и его вторая жена, венгерская графиня Жаклин Алмаши (вверху)
Первые годы супружеской жизни были счастливыми. В романтическом порыве Луи купил для своей невесты дворец в Будапеште, расположенный на улице Тарнок, 5, который он восстановил и наполнил ценной мебелью и прекрасными произведениями искусства. Он поручил известному художнику Халиму написать портрет Жаки, как любовно ее называл, и с удовольствием рассказал Пьеру о прекрасной картине. Луи обещал, что супруги по нескольку месяцев в году будут жить в Будапеште. Но пока Париж оставался центром жизни, и Жаки была счастлива наслаждаться волшебством французской столицы. «Жизнь Картье в Париже была самой гламурной, – писала пресса. – Обеды, балы, приемы – и в постоянном веселье прекрасная графиня держалась со всем величием восточноевропейской аристократки». Но были не только шампанское и танцы. 1924 год стал одним из самых напряженных в трудовой жизни Луи. Нужно было подготовить выставку, воплотив в жизнь миллион идей.
В феврале 1924 года, через месяц после свадьбы, Луи решил выйти из совета директоров Cartier S.A. Он по-прежнему был инновационной силой, стоящей за фирмой, и оставался главным акционером наряду с Пьером, но ему не нравилось быть связанным административными функциями. Он предложил, чтобы его место в совете директоров занял его зять Рене Ревийон, который принял его предложение вступить в фирму. В возрасте тридцати шести лет Рене был назначен управляющим директором – для «найма и увольнения работников, установления заработной платы и управления всеми текущими операциями компании». До этого Альфред заботился о сотрудниках, но когда ему исполнилось восемьдесят два, решил, что нужен кто-то на его место.
Братья Луи были обеспокоены тем, что наделение Рене такой властью в столь юном возрасте может расстроить некоторых старших сотрудников фирмы, но Луи был настойчив: теперь Рене – член семьи. Его брак с Анной-Марией уже привел к рождению внука Луи. Он считал, что будет правильно, если Рене продвинется в сердце семейной империи Картье.
Перестановки в совете директоров позволили Луи сосредоточиться на более творческих проектах. В последнее время его вдохновляли некоторые азиатские антикварные вещи, которые он видел в магазинах Парижа, к примеру, принадлежащие китайскому дилеру С.Т. Лу. Позже он построил пятиэтажный магазин в виде красной античной пагоды в престижном районе парка Монсо и продавал антиквариат музеям и важным коллекционерам по всей Европе и Америке. Но не пользовался популярностью в Китае: соотечественники считали, что он грабит родную страну (позже он утверждал, что если бы не вывез драгоценные исторические объекты, они были бы уничтожены революцией). Луи, когда-то воодушевленный «Русскими балетами» на создание предметов в персидском стиле, теперь обратился за поиском идей к Азии. Например, в 1922 году был создан Tank Chinoise, вариация классических часов, вдохновленная портиками китайского храма.
Для тех, кто пережил ужасную войну, идея экзотического Востока была формой эскапизма. Точно так же, как балы с персидской тематикой были в моде в предвоенный период, в следующее десятилетие Запад сошел с ума от всего китайского. КИТАЙСКАЯ МОДА ЗАХВАТИЛА ЕВРОПУ, сообщала бруклинская газета Daily Eagle осенью 1923 года. «Вслед за русским и египетским безумием умная женщина теперь отдает предпочтение Востоку в своем гардеробе». У Лу и других азиатских торговцев Луи купил множество подносов с глянцевым черным лаком, инкрустированным переливчатыми перламутровыми изображениями классических китайских сцен. Находя их чрезвычайно красивыми, Луи имел прекрасное представление о том, как использовать их в своих творениях.
До войны женщинам не полагалось носить макияж на людях, не говоря уже о том, чтобы наносить его на глазах у публики. То же самое было и с курением: пачки табака вполне могли изображать прекрасных женщин, соблазнительно привлекательных для мужской аудитории, но до 1914 года женщину, застигнутую за курением в отеле или ресторане, вполне могли попросить уйти. К 1920-м годам восприятие в цивилизованных кругах изменилось. Курение и нанесение макияжа стали для женщин способом продемонстрировать свою независимость. Теперь им просто нужно было найти, где хранить румяна, губную помаду и сигареты. Картье быстро соображал, и те лакированные панели, которые Луи обнаружил в глубине антикварных лавок Парижа, попадут в один из самых востребованных предметов века.
Туалетный столик 1920-х годов в стиле ар-деко из золота, оникса, эмали и бриллиантов.
Картье не был пионером в создании маленьких коробочек для косметики. Несессеры известны с 1720-х, тогда предметы первой необходимости прикреплялись к одежде с помощью цепочки-шатлен (chatelaine). Луи нравилось играть с ними, делать практичными и стильными. Однажды он рассказал журналисту о «зеркале, которое женщина может носить в сумочке и которое так хитро придумано, что оно позволит ей видеть не только лицо, но и затылок и даже форму шеи. Естественно, в наши дни, когда волосы коротко подстрижены, затылок так же важен для нее, как помада на губах».
Проблема несессеров заключалась в том, что они были довольно маленькими: 4 × 10 см. Когда Флоренс Гулд, жена американского железнодорожного магната, не смогла втиснуть туда самое необходимое, ей пришлось таскать с собой коробку. Так что ювелиры пошли дальше, создав минодьер – маленькую сумочку, где было место для всего: пудры, губной помады, расчески, выдвижных часов, бальной книжечки, карандаша, коробочки для пилюль и носового платка.
Шарль Жако работал над проектами для минодьеров, наслаждаясь возможностями для творчества. Однако мастера не всегда проявляли такое рвение. Для создания одного изделия требовалось много специалистов, каждая стадия должна быть идеальной. Декоративная отделка требовала различных техник: гравировки, эмалирования и закрепки камней, а также покрытия лаком, чеканки и полировки. Но и это не все. Внутренняя часть была настоящим инженерным подвигом: нужно не только установить правильную комбинацию отсеков и предметов, но и гарантировать, чтобы механизм работал идеально. Помада, например, должна бесшумно выдвигаться, как только коробка открывалась, и плавно исчезать при закрытии.
Коробочки Cartier, предшественники дамской сумочки, охватывали целый ряд тем: от традиционных китайских и японских сцен до египетских фаянсов, воплощенных в дизайне ар-деко или украшенных драгоценными камнями. В 1920 году Пьер купил гладкую черную коробочку-косметичку из оникса для Эльмы, украшенную тремя бриллиантовыми борзыми, стоящими перед двумя стилизованными изумрудными североамериканскими кедрами. Она символизировала их семью из трех человек, которую они называли «три щенка». Многие коробочки были персонализированы. Когда герцог Вестминстерский заказал одну из них для своей возлюбленной Коко Шанель, он выбрал простую монограмму «С» с черно-белым рисунком. А в 1927 году в честь дебюта в свете своей племянницы Марион Жак отправил ей золотую с кремовой эмалью косметичку, украшенную ее инициалами MC, выложенными маленькими бриллиантами.
Из косметичек Cartier востребованными сегодня остаются те, на которых изображены традиционные азиатские сцены на старинных лаковых панелях. На аукционе Bonhams в Лондоне в 2015 году одна из них, размером 8 × 5 см, была выставлена на продажу за сумму, эквивалентную 40 000 долларов. С каждой стороны изображались сюжетные сценки: китайский дворянин верхом на лошади спереди, две фигурки в пейзаже сзади; вокруг – гравированная золотая кайма с застежкой из резного изумруда с бриллинтами. Несмотря на компактность, косметичка имела держатель для губной помады, два закрытых отделения и зеркало. Идея может казаться старомодной, но это не остановило участников торгов. Маленькое произведение искусства было продано за двойную цену: 65 000 фунтов стерлингов.
Внутренняя часть косметички в китайском стиле, 1920-е годы
Наряду с зачастую замысловато украшенными коробочками-косметичками относительно простые портсигары Cartier для мужчин также становились все более популярными в 1920-х годах. В то время как в течение десятилетий курение для представителей сильного пола было практически обязательным, именно трубки и сигары, а не сигареты традиционно ассоциировались с идеей мужественности. Однако война все изменила. Сигареты в пачках были не только более удобны в траншейных условиях, но и представляли собой элемент роскоши в трудную минуту. Отправляемые на фронт в специальных посылках солдатам, они превратились в своего рода валюту: в британских окопах за две сигареты можно было подстричься. И когда примерно в то же время началась реклама сигарет, курение сигарет стало повсеместным. Луи и сам был курильщиком. Сигареты в течение дня, сигары после обеда. В конце концов, каждый раз, когда он предлагал какому-нибудь светскому человеку сигарету из своего шикарного портсигара Cartier или прикурить от золотой зажигалки, он рекламировал свою собственную продукцию.
Иногда именно Луи придумывал идеи для творений Cartier. Но это могли быть и его дизайнеры или продавцы, а иногда – даже сами клиенты. Жан Кокто, известный писатель, поэт и художник, «для которого каждая великая поэтическая строка была восходом солнца, а каждый закат – основанием Небесного Града», был одним из них. В отличие от многих своих коллег – французских художников, Кокто родился в выдающейся французской семье. Не чуждый роскоши, он восхищался Cartier с юных лет, даже писал в свои двадцать с небольшим, что ювелир был «тонким магом, который ловит фрагменты луны на нити солнца». Тогда его слава ограничивалась небольшими литературными кругами, но вскоре она стала расти, а вместе с ней – споры вокруг него. Вдохновленный Сергеем Дягилевым и «Русскими балетами», Кокто, как и Луи Картье, был художником, отказавшимся следовать традициям. Полагая, что искусство должно обновляться, он изучал его различные формы: от поэзии и романов до эскизов и живописи, от музыки до театра и кино. Каждой новой вещью Кокто раздвигал установленные границы и вызывал общественный скандал – настолько сильный, что пропагандирующий французскую культуру и язык «Альянс Франсез» назвал его «плохим учеником», не уважающим традицию. Но в конце концов его гений победил: Кокто было 66 лет, когда «Альянс Франсез» пригласил его присоединиться к их престижному литературному сообществу. Когда он начал свою инаугурационную двухчасовую речь в 1955 году, то восхитил толпу не только остроумием и легкой поэзией, но и нарядом: на нем была мантия Lanvin, в левой руке он держал специально сделанную для него академическую шпагу Cartier. Несколько десятилетий назад имя Кокто было связано с другим творением Cartier: украшением из трех переплетенных колец. Истории, связанные с его происхождением, столь же многочисленны, как его названия: bague trois ors (тройное золотое кольцо); bague trois anneaux (тройное кольцо); катающееся кольцо, русское обручальное кольцо; совсем недавно – кольцо Trinity («Троица»). Очевидно, что вещь без единого драгоценного камня была смелым экстравагантным решением и шла против течения. Легенда гласит, что изделие было вдохновлено одним из снов Кокто, когда его любовник, молодой писатель Раймон Радиге, неожиданно умер. Возможно, под влиянием опиума Кокто сказал Луи, что представлял себе кольца вокруг Сатурна и был вдохновлен их магией. И задумался, может ли Cartier превратить их в кольцо на палец. Независимо от того, является ли эта история апокрифической (тройные кольца существовали с кельтских времен), именно Кокто сделал «Тринити» Cartier культовым. Когда «самый плохой мальчик» Парижа надел на мизинец сразу два кольца с шестью полосками, это моментально стало писком моды. В конце 1930-х годов то же кольцо было связано с его любовницей – прекрасной русской княжной Натальей Павловной Палей; позже оно было высоко оценено одним из влиятельнейших людей Европы – герцогом Виндзорским. Cartier продолжал экспериментировать с тройными аксессуарами.
Бриллиантовые украшения в стиле ар-деко, «таинственные» часы и уникальные коробочки для косметики, производимые под руководством Луи, были одними из красивейших вещей Cartier в межвоенные годы, но у них была ограниченная аудитория. В попытке расширить клиентскую базу в Нью-Йорке Пьер открыл собственный отдел канцелярских товаров в магазине на Пятой авеню. Его идея состояла в том, чтобы даже те, кто не мог позволить себе драгоценности, могли прийти в магазин и получить такой же высокий уровень обслуживания, заказывая визитные карточки, приглашения или высококачественную писчую бумагу цвета морской волны от Cartier. Несколько лет спустя, надеялся Пьер, когда эти покупатели либо заработают серьезные деньги, либо, возможно, удачно женятся, они будут чувствовать определенную лояльность к магазину, где заказали свою первую бумагу с личным грифом, и вернутся за более дорогими вещами.
Поначалу Луи отнесся к идее брата скептически, опасаясь, что создание более дешевого продукта подорвет репутацию Дома. Но позже он перенял эту идею в Париже, оправдав свои действия замечанием: «Если король Испании покупает здесь свои канцелярские принадлежности, а махараджа Капурталы заказывает свои визитные карточки, я вряд ли чувствую себя униженным». Безусловно, идея предложить своим клиентам что-то практичное по более низкой цене имела смысл в послевоенной обстановке. В 1923 году, оттолкнувшись от идеи канцелярских принадлежностей, Луи создал совершенно новое подразделение, отдел S, чтобы обеспечить больший ассортимент красивых, но относительно доступных и функциональных предметов. S означало «серебро», и, хотя предметы не ограничивались серебром, идея заключалась в том, что они должны быть сделаны из менее ценных материалов, чем, скажем, платина, алмазы и другие драгоценные камни, чтобы держать цены ниже.
Луи предоставил Жако полную свободу действий в новом отделе. Наслаждаясь возможностью проявить творческий подход, он придумывал дизайн необычных предметов – от ножей для открывания писем, в которые были встроены часы, и портсигаров с зажигалками до ручек с календарями на колпачке и механических карандашей со встроенными фонариками, чтобы писать в темноте. Другие письменные принадлежности включали карандаши в китайском стиле из коралла и японские ручки Намики, сделанные с использованием дорогого лака, которые в конечном итоге будут украшать стол писателя Редьярда Киплинга, а также стол самого Луи. Иногда эти инновации оказывались слишком дорогими, чтобы оставаться в более дешевом отделе S, но они были рождены с той же целью: связать функциональность с красотой.
Не все были довольны идеей отдельного творческого подразделения. Жанне Туссен не нравился тот факт, что ее работа в отделе сумок теперь подпадала под управление отдела, которым активно руководил протеже Луи. Ни для кого не было секретом, что на Рю де ла Пэ, 13 между Туссен и Жако существовало ожесточенное соперничество. Теперь оно вырвалось на поверхность. Луи по большей части занимался своими делами, предпочитая не обращать внимания на конфликты в своей команде, считая их утомительным и нежелательным отвлечением от дела. Он и так был достаточно занят и озабочен, чтобы иметь дело с недовольством в среде менеджеров. Приближалась выставка декоративно-прикладного искусства, и предложения Cartier должны были быть идеальными.
В 1925 году, в год выставки, он пришел к решению, которое, по крайней мере временно, остановило споры. Луи выдвинул Жанну Туссен на пост главы отдела S, удовлетворив ее творческие амбиции. Одновременно он попросил Жако сосредоточиться на более важной работе высокого класса. Таким образом, соперники были разведены по углам, а Луи мог размышлять над идеями выставки. Но беспокойство оставалось: от него требовалось все больше и больше. Настало время, когда он почувствовал, что пора уйти в тень.
Хотя у Луи было немало домов, вскоре после женитьбы он купил еще один. Вилла «Сан-Мартен», окна которой выходили на море в горном баскском регионе Испании, была убежищем от тягот работы и длинных рук налоговиков. Расположенный в стильном курортном городке Сан-Себастьян, дом находился рядом с границей Франции и в нескольких минутах езды от дома Жака и Нелли в Сен-Жан-де-Люз, где семья встретилась для воссоединения в 1922 году. Это было знаковое место, с «лучшим видом в мире», охватывающим обширную панораму Кантабрийского моря с береговой линией и холмами за ней. Он был настолько великолепен и настолько далек от безумного темпа трудовой жизни в Париже, что ни одно другое место, как позже напишет испанский интервьюер, не сможет «удовлетворить беспокойство мятежного духа Луи Картье, которому нужно видеть солнце Испании из своей виллы в Монте-Игельдо, чтобы быть полностью счастливым». Тем не менее даже здесь он иногда выходил из себя, однажды настолько разозлив повариху, что она выбежала из дома, хлопнув дверью. Сан-Себастьян подходил Луи. Это был не только теплый и красивый, но и процветающий космополитический город, заполненный модной толпой. В конце XIX века королева-регент Мария Кристина, мать короля Альфонсо XIII, выбрала сонную рыбацкую деревню в качестве своей летней резиденции, построив королевский дворец Мирамар в бухте Ла Конча в 1893 году. Следуя примеру королевы, туда стекались богатые люди, и отели, дворцы и виллы вскоре выросли вдоль береговой линии. К началу Первой мировой войны в Сан-Себастьяне можно было встретить императорскую семью Романовых, революционного марксиста Льва Троцкого и печально известную экзотическую танцовщицу, куртизанку и шпионку Мату Хари. Это был также город с родственными связями Картье, поскольку дед Луи провел там время в добровольном изгнании во время Франко-прусской войны 1870 года.
За пять лет до того, как Луи переехал на виллу Сан-Мартен, Cartier устроили в Сан-Себастьяне выставку в отеле Maria Cristina, названном в честь королевы-регентши. Это было настоящее шоу: с видами на ярко-синее море, конкурирующее за внимание с самым большим в мире ограненным сапфиром. Родом с Цейлона (ныне Шри-Ланка), 478,68-каратный драгоценный камень располагался в центре бриллиантового и сапфирового колье. Королева Испании Виктория Евгения примерила его, но ее муж высказался о цене в 1,25 миллиона франков: «Только нувориши могут позволить себе такую роскошь… мы, короли, новые бедняки сегодняшнего дня!»
Были они бедняками или нет, Луи все еще наслаждался общением с аристократами. Особенно теперь, когда он женился на одной из них и официально причислил себя к их племени. До второй женитьбы его постоянные попытки проникнуть в самые элитарные круги общества встречали насмешки и неприятие. Сама Коко Шанель вспоминала, что была в той же степени подвержена снобизму высшего класса, что и Картье, и отмечала, что «в обществе существовал обычай не развлекать своих торговцев». В своих мемуарах она вспоминает встречу с высоким и одетым во фрак Луи в доме барона Анри де Ротшильда, французского драматурга. Жена барона, которая помогла создать репутацию дому Chanel, пригласила Шанель посмотреть на «груды старомодных украшений». Пока она рассматривала великолепные ожерелья, разложенные на бархатной подушечке в будуаре баронессы, в комнату вошел Луи Картье. С ним, по словам Шанель, обращались не лучше, чем с домашней прислугой, как со «старшим по званию слугой».
После женитьбы счастливый Луи оказался принятым в высшие круги: важные клиенты увидели мсье Луи Картье в новом свете. К сожалению, не все чувствовали то же.
Через несколько лет после женитьбы Луи был рад получить приглашение на прием к барону Морису де Ротшильду. Тот факт, что барон никогда прежде не оказывал ювелиру любезности, только усиливал радость Луи. Вот, наконец, доказательство того, что он перешел границу от лавочника к ровне.